…За спиной с тихим шорохом раздались в стороны кусты, и под чьими-то сапогами зажурчали вниз по склону мелкие камушки. Айрата всхлипнула в последний раз, глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы никто не видел, как она ревет в три ручья, скорчившись у большого камня. Ее и теперь мучило это болезненное ощущение, как будто каждый раз со лба и щеки сдирали кожу, и ледяная речная вода не помогала: малейшая песчинка, попавшая в поток, царапала, словно раскаленное лезвие. Сдавленно поскуливая от боли, Айрата прикладывала к пылающей щеке холодную от воды ладонь.

Легок на помине, к ручью спустился молодой лекарь. Сперва не заметив Айрату, что спряталась чуть ниже по течению среди камней, он наклонился к воде, неуклюже умылся одной рукой, проливая воду на себя, потом снял рубашку и принялся обливаться из пригоршни. Айрата знала, что негоже так разглядывать, но все-таки смотрела на его намокшие от воды черные волосы, собранные на затылке в небрежный узелок, обнаженную спину с россыпью мелких родинок, стройные плечи, пропитавшуюся кровью повязку, загорелые до локтей жилистые руки — запястья украшали цветные плетения из дерева и пестрых ниток. В отличие от парней, которых она встречала в селении, на ярмарке и на праздниках, он не мог похвастаться ни недюжинной силой, что наливалась бугорками под кожей, ни игрой на хуучире, ни залихватской пляской, как Джалгар. Но зато он умел читать и писать, прошлой весной легко поставил на ноги простудившегося дядьку Сухбата, а недавно спас молодую девку из соседнего стана, что тяжело рожала богатыря-первенца.

Словно почувствовав пристальный, любопытный взгляд, Аюр обернулся и наконец увидел младшую сестру своего друга. Айрата поспешно размазала слезы по щекам, но забыла про ожог, и соль впилась в кожу невидимыми, но очень острыми зубами. Заметив, как старательно она сдерживается, чтобы не плакать, Аюр подошел, сел рядом и, аккуратно взяв ее за подбородок, не задетый огнем, повернул к себе разукрашенной частью лица и долго, внимательно разглядывал вспухшие багровые края. Вынув из сумки широкие, плоские листья, переложенные между друг дружкой тонкими, раскатанными в пластинки слоями бересты, он приложил один к ее горящей щеке. Листок оказался мягким, шелковистым и теплым, но на удивление быстро унял резкую, жгучую боль, оставив легкую прохладу.

— Держи сама, — Аюр взял ее руку и положил ладонь на лист. Пальцы у него оказались такие же прохладные, и оттого прикосновение отозвалось приятной нежностью.

— Смеешься надо мной, — вздохнула Айрата.

— Вовсе нет, — серьезно ответил он. — Была обыкновенная, а стала красивая.

— Точно смеешься! — вспыхнула девушка и вырвалась, оттолкнув его руку. — Какие у меня дети будут? Тоже слепые на один глаз? Да и кто меня теперь, такую кривую, замуж возьмет?

— Неправда, — повторил он. — Ты бросилась в огонь, чтобы спасти другого человека. Это совсем другая красота, и ее не сразу видно. Но зато красивое лицо потерять проще простого, а красивую душу у человека не отнять. Зрение восстановится. Детям такое не передать. Это ведь у тебя не врожденное. И ожог пройдет. Со временем станет поменьше.

— Да лучше бы его совсем не было! — всхлипнула Айрата и снова стиснула зубы, когда соль защипала истерзанную пламенем кожу.

— Не плачь, только хуже будет… Вот, гляди, — Аюр повернулся к ней боком и поднял здоровую руку. На светлой коже заметно проступали крест-накрест несколько длинных шрамов, тянулись от ребер к пояснице. — Это меня в детстве папка плетьми отходил. Двадцать лет прошло, их почти уже не видно.

— За что? — Айрата испуганно распахнула глаза. На нее никто никогда не поднимал руку, и тем более — отец, который любил ее и баловал, как мог.

— Лучше я не буду говорить, — усмехнулся лекарь и неожиданно покраснел, смущенно растирая в пальцах пахучую травинку. — Это к тому, что все проходит, и это пройдет. И пусть это будет самая страшная боль, которую тебе доведется узнать.

Еще недолгое время они сидели молча, не глядя друг на друга. Айрата смотрела, как ручей прыгает по камням, сверкая брызгами под лучами солнца, слушала, как пересвистываются птицы, прыгая по широким еловым лапам, как тихо и глухо стучат друг об дружку камни, сталкиваясь от сильного течения после обрыва. Сквозь темную синеватую хвою лучи, вбирая в себя пылинки, песчинки и тепло от янтарной древесной смолы, ложились на лицо сидящего рядом парня и бликами золотили короткие пряди надо лбом.

— Аюр! — окликнула она и осторожно прикоснулась к его руке. — Тебе очень больно?

— Уже не очень, — он мягко улыбнулся. — Поможешь перевязать? А то мне левой несподручно.

Мирген напоил уставших лошадей, остудил и протер чистой тряпицей их разгоряченные бока. Прямо с куста наелся кислой жимолости и прилег в тени. Только теперь почувствовал, насколько сильно устал, не спавши всю ночь. Рыжая подошла и молча села рядом на поваленный кедр. Из-под сожженной едва ли не наполовину юбки белели ее колени, совсем не тронутые загаром и заостренные от худобы. Поджав их к груди и обхватив руками с такими же худыми и острыми локтями, она будто защитила себя и, помолчав немного, посмотрела на Миргена. Он впервые увидел ее глаза: большие, широко распахнутые, как у всех рожденных в северных и западных племенах. Светло-карие, как земля по весне, как гречишный мед. Солнце отметило свою любимицу веснушками и россыпью золотистых крапинок.

— Ты уже дважды спас мне жизнь, — тихо проговорила она.

— Они бы тебя не убили, — проворчал охотник. — Ты ведь намного сильнее.

— Если бы они хоть раз меня задели, ножом или камнем, я бы ничего не смогла сделать, — возразила она. — Моя сила — это земля. Горы, камни, почва. Стихия подчиняется мне, но взамен берет мою собственную силу, и если я хотя бы немного ослабну, стану колдовать уставшей, голодной, раненой — не просто лишусь воли над ней, но и она меня уничтожит. Выпьет до капли… А ты закрыл меня, даже когда весь род отвернулся от тебя за это. Спасибо, — повторила она и поклонилась по их обычаю, неловко, неуклюже, но тем не менее правильно сложив руки ладонь к ладони.

Мирген раскрыл ее ладонь. Нежная светлая кожа там была обожжена в нескольких местах, будто девушка хваталась за раскаленный меч. Понятно, почему она не могла ничего сделать и потом так быстро прекратила колдовство — вполне резонно боялась собственной опасной силы.

— Меня зовут Мирген. Сын Саина, — добавил он.

— Я знаю, — мягко улыбнулась девушка. — Айя про тебя все рассказала… А я — Зурха.

— Сердце, — эхом откликнулся Мирген, удивившись про себя тому, что сестра позволила кому-то, кроме него, звать ее коротким именем, домашним и ласковым. Обыкновенно она так близко никого не подпускала; впрочем, чему тут удивляться, если юная колдунья обладает удивительным даром так легко располагать к себе. — «Зурхэ» на нашем языке означает «сердце».

— Мои мама и отец родом из Ороса. Но выросла я в Салхитай-Газар. Поэтому неплохо понимаю ваш язык.

Ведьма печально опустила глаза и заправила за уши короткие волнистые пряди. В отличие от всех местных женщин в Салхитай-Газар, что носили разного рода косы — кто одну, кто две, кто — бесчисленное множество, как раньше Айрата, — она собрала их в пучок на затылке и заколола длинной деревянной палочкой. Что-то было особенное в этой нежной, беззащитной прическе: то ли обнаженная тонкая шея и острые торчащие косточки над плечами, то ли короткие локоны у висков, что шаловливо выбивались из гладко зачесанного пучка.

— Твоя семья тебя, наверное, потеряла, — хмуро заметил Мирген. Хотел отодвинуться, чтобы не чувствовать этого головокружительно легкого и сладкого запаха трав и земляники, но не мог себя заставить отдалиться хоть немного.

— Матушка умерла в родах. Отдала свою жизнь за мою. А отца я не знаю. Он от меня отказался. Слишком сильно ее любил и не простил мне… того, что родилась.

— Но ты же не виновата!

— Может быть, — грустно улыбнулась Зурха. — Но так получилось. Он хотел сына, но родилась девчонка… еще и боги забрали жену. Тогда я на него обижалась, а теперь понимаю: он сам был обижен на богов, но на Небо нельзя обижаться, иначе всю жизнь будешь жить под тучами. Поэтому невольно перенес свою злость на ребенка.