А ледяное молчание толпы родичей и знакомых из соседних станов было страшнее крика.

— Что здесь случилось? — наконец спросил Мирген, но от волнения голос сорвался, и он вынужден был откашляться.

— Что случилось? — выступил вперед дядька Сухбат, сощурив в щелки и без того узкие глаза. — Это мы у тебя хотим спросить, что случилось! Почему ты тайком прячешь в своей юрте ведьму, за которой охотятся проклятые горцы!

«Проклятыми горцами» называли гийнханцев, выходцев страны Энитхэг. Они тоже жили в горах, только по другую сторону самых высоких перевалов.

— Это из-за нее они сюда заявились! — крикнул дядька Сухбат, обернувшись к родичам и другим селянам. — Это из-за нее они сожгли тут все подряд!

Кто-то швырнул в сторону девушки ком земли, и все тут же принялись бросать землю и камни. Мирген решительно шагнул вперед и развел руки, закрывая ее собой:

— Хватит!

Брошенный кем-то камень больно ударил его в кисть, но он не отступил. Еще немного, и гнев нескольких особенно разъяренных поселян пламенем перекинется на остальных, и тогда их будет не остановить, они просто убьют ее… и всех, кто попадется под руку вместе с ней. Человеческий гнев похож на волну в море: достанет лишь нескольких подземных толчков, чтобы она встала на дыбы, разъярилась и бросилась на прибрежные города и села, уничтожая все на своем пути.

— Отойди, Мирген-охотник. Ты ошибся, но не такого наказания заслужил, — Сухбат презрительно дернул уголком губ. — Убейте ведьму!

— Убить ведьму! — подхватили голоса из толпы, и Мирген краем глаза увидел, как доселе молчавшая девушка поднялась и встала рядом с ним, гордо вскинув голову. Ветер растрепал ее рыжие кудри, и она поспешила поднять на затылке сбившийся белый платок. Комья грязи и камни вновь полетели в них обоих, но, теплыми и тонкими пальцами взяв руку Миргена, девушка вытянула вторую руку вперед, и камни остановились в воздухе, словно наткнулись на невидимую стену, а потом осыпались вниз. По рядам собравшихся прокатился тревожный шепот, в котором снова угадывалось слово «ведьма» и другие нелестные слова.

— Да, ведьма, — тихо произнесла незнакомка, все так же крепко сжимая руку своего неожиданного защитника. Развернув ладонь, она провела ею над землей, и земля, вздыбившись, потрескалась, отделяя Миргена и обеих девушек от разъяренной толпы. Глубокая трещина пролегла между ними, и там, внутри, зияла черная пропасть неведомой глубины. — Но моя защита сильнее вашего гнева. Лучше выслушайте нас.

— Да кто ты такая! — растолкав в разные стороны любопытных в первых рядах, через трещину бесстрашно шагнул высокий, грузный человек с широкими плечами и металлическими щитками на груди и спине. Мгновение-другое пристально поглядев в смелые глаза девушки, не такие узкие, как у степняков, он размахнулся и ударил ее по лицу наотмашь, но тут же схватился за руку и скривился от боли.

— Ты бьешь не меня, а скалу, — спокойно сказала девушка. — Не трать силы, сотник Очир. Я не чувствую боли.

С силой вырвав ее руку из руки Миргена, сотник схватил ее за волосы, сорвав с головы платок, и толкнул вперед, но люди отступили. Им оказалось достаточно увиденного, как камни отлетают от нее, как под ее рукой трескается земля, и как чужие удары проходят сквозь нее, как легкое дуновение ветра. Никто больше не хотел иметь дела с ней.

Тогда сотник обернулся к Миргену, который присел рядом с тихо всхлипывающей сестрой, и, выхватив из ножен изогнутый нож, приставил его к груди охотника.

— Пошел вон, — прошипел Очир. — Забирай свою сопливую девчонку и убирайся. Это из-за тебя сгорели наши дома и запасы.

Остро отточенное лезвие без лишних намеков надавило сильнее, и Мирген, отстранив его рукой, поднялся сам и помог встать сестре. Ничего не говоря, обернулся в сторону Алтана и Батора, но те смутились, старательно отвели взгляд, словно не замечая бывших друзей. Пойти против воли сотника, что водил дружбу с самим ханом Мандухаем, не решался никто, и охотника с сестрой теперь прожигали не менее ненавидящие взгляды, чем рыжую чужачку. Крепко взяв за руку сестру, Мирген пошел прочь, не оглядываясь. Только один раз молча взглянул на незнакомку, и она без единого слова поняла, что он имел в виду.

Она тихо пошла за ним, ни на кого не глядя, но и не опускала головы, словно еще один огонь горел в степи. И в этой статной, горделивой походке, изумительно прямой осанке и открытой, несломленной гордости люди видели что-то чужое, нездешние. Женщины бы плакали и валялись в ногах у сотника, прося пощадить ее саму и мужа, сына, брата. Мужчины бы ругались и хватались за меч, отстаивая свою честь. А эти преспокойно ушли, словно позволили жестокому сотнику победить, но в этом снисходительном позволении, что скрывалось за их молчанием и покорностью, крылась куда большая сила, чем могло показаться поначалу.

Забрав у коновязи вторую лошадь, что бесновалась на привязи, обезумев от страха близкого огня догорающей юрты, Мирген отдал поводья Айрате, которая уже не плакала и лишь тихо, сдавленно всхлипывала, прижимая к лицу холодную ладонь и прячась за волосами, вернее, тем, что осталось от ее прекрасных черных кос. Мирген подсадил рыжую девушку перед собой в седло и в два приема вскарабкался сам. Их провожал сизый дым, кружащийся в воздухе пепел и ледяное молчание тех, кого они считали семьей.

Лошади шли шагом. Степь светлела, рассвет занимался на горизонте, медленно разливаясь по бескрайнему небу розовато-голубым. Вдали от поселения запах дыма и пожара постепенно рассеялся, сменившись таким знакомым, сладковато терпким ароматом степи перед рассветом: пахло травами, мокрыми от росы, влажной после ночной прохлады землей. Тяжело было возвращаться на выжженное пепелище на месте родного края, но еще тяжелее оказалось покидать свой маленький опустевший мир. Обе девушки ехали в молчании, да охотнику и самому было не по себе: выходит, что его изгнали из рода, и никто не посмел заступиться. Братья-уэлы молчали, как будто так и надо, а дядьки, братья отца, первыми бросили камень. И даже если рыжая — в самом деле ведьма, разве им впервой сталкиваться с тонким миром? Не творят ли настоящее колдовство шаманы, разговаривая с духами, исцеляя больных, пробуждая и убаюкивая природу? Но людям легче поверить тому, что с ними издревле рядом, а вот ко всему незнакомому народ относится с недоверием. И если можно кого-нибудь обвинить в собственных бедах, они непременно сделают это, вонзив самые жестокие слова в тех, кого некому защитить.

Словно чувствуя, что он думает о ней, ведьма сидела прямо и шевелясь, будто проглотила меч. Ветер слегка шевелил ее огненные пряди, и до Миргена долетал легкий, едва уловимый запах пепла, полыни и сладкой земляники. Она сидела в седле боком, не умея подбирать юбки так, как привычная к седлу Айрата, и Мирген, делая вид, что вглядывается в затянутую туманом дорогу, изредка поглядывал на нее, изучая простой и изящный, будто из кости выпиленный профиль: необыкновенно светлая, обожженная огнем и солнцем веснушчатая кожа, выдающийся нос с горбинкой, длинные, густые ресницы, обрамляющие темные глаза. Она была совсем на них не похожа… Откуда же она пришла и почему принесла с собой такую беду?

Неожиданно за спиной раздался гулкий топот копыт, и Мирген придержал коня. «Ну что там еще,» — пробормотал он себе под нос, но, обернувшись, невольно улыбнулся. Со стороны бывшего стана за ними ехал всадник — лошадь бежала легкой трусцой, разбрызгивая воду из ручья.

— Мирген! — крикнули из сизого тумана, что стелился вдоль реки. — Погоди!

Узнав голос Аюра, охотник развернул коня и поспешил навстречу. Вот ведь неугомонный, вроде дали боги лекарю разум чистый и светлый, а он так безрассудно бросил стан и вскочил в седло, раненый, обессиленный. Поравнявшись на низком берегу реки, Мирген схватил поводья его пегой лошадки:

— Куда ж ты поехал, дурак ты…

— Ты что же, подумал, что я тебя брошу? — Аюр улыбнулся тонкими, бледными губами и решительно взял поводья сам. — Никто не посмеет плевать в лицо моим друзьям.