Но, немного успокоившись, сказал:

— Чтобы в последний раз. Помни, пьянство разрушает и губит лучшие человеческие качества. Ступай.

Сенька убежал. К штабс-капитану подошли господа полковые командиры. Романовский был уже в мундире, застегнутом на все пуговицы, отец Федор любовно оглядывал и оглаживал рясу.

— Штабс-капитан, объявляю вам строгий выговор, — торжественно произнес командир экипажа.

— За что? — удивился Валид-Хан, пораженный столь бесцеремонным возвращением к постылой будничности.

— За пререкание объявляю еще один, — поставил его на место Романовский, но до объяснений снизошел: — Ваш денщик пьян.

— Так точно, — щелкнул каблуками штабс-капитан. — Виноват. Устраню ваши замечания.

— Вы знаете, какие требования предъявляет истинная вера в этом вопросе? — вмешался «Органчик».

Здесь Валид-Хан привычно отключился и вернулся к действительности точно к концу речи отца Федора. Видно, к действительности он вернулся в не совсем здравом уме, потому что схватил отца Федора за грудки, притянул к себе и негромко, но страшно заговорил:

— Как вы могли?! Мальчишку, дитя неразумное… Не прощу! Убью! Убью!

Отец Федор вырвался и, глядя прямо в глаза штабс-капитана, спокойно сказал:

— Я, Заки Амирович, смерти не боюсь. Я за попадью свою боюсь и за детишек. А за себя — нет. Я с Балтийской эскадрой в Цусиме был и оторванные головы отпевал. Я погибших отпеваю, а матросики из шланга их за борт, за борт, по морскому обычаю. Грехи мои мне Господь простит. А вот мальчишку-колдуна этого я боюсь, значит, вера моя не так сильна, как нужно.

— Не бойтесь — из света он, не из тьмы…

Романовский уже спускался, осторожно нащупывая тропинку. За ним, ступая след в след — полковой капеллан.

Неожиданно на поляне появился отец Федор. Тяжелыми скачками он подбежал к бюсту Фрейда и мощно ударил в скуластое лицо великого психиатра. Бюст свалился с пьедестала и покатился вниз. Капеллан извлек из-под рясы топор и стал методично, по-мужицки утирая пот рукавом, ломать, крушить, уничтожать единственное свидетельство присутствия Степанова во флотском экипаже Сибирской флотилии.

«Вот и последний штрих клоунады», — подумал Валид-Хан и стал спускаться с сопки.

Через двадцать минут он уже был в кабинете командира экипажа и решительно открывал все сейфы, не тронув только сейф с боевыми секретами. Он выбросил на пол кипу доносов, толстые тетради с многолетним компроматом на офицеров и подсчетами поборов, методические рекомендации по патриотической и религиозной работе, заявки заводчиков с просьбой прислать для работы матросов.

Потом он залез в другой сейф и достал оттуда гербовую печать, бланки документов и стал методично штамповать печати на бланки. После этого штабс-капитан заложил печать и неиспользованные бланки обратно и все сейфы аккуратно закрыл. Он любовно оглядел проштампованные бланки предписаний и аттестатов. «Печать — ошибка, подпись — преступление», — вспомнились ему любимые слова командира экипажа. Штабс-капитан выглянул в коридор и позвал дневального.

Прибежал дневальный. Валид-Хан приказал ему вынести всю кипу бумаги в курилку перед управлением и, когда матрос это исполнил, погасил в кабинете свет, вышел и закрыл дверь.

В курилке он прикурил папиросу, этой же спичкой поджег образовавшуюся кучу бумаги. Глядя на огонь, штабс-капитан спокойно курил и думал с теплом и нежностью о своей уютной квартирке, о книгах, о своем счете в банке, о банкнотах в ящике стола, о маленькой шкатулочке с золотом. Жаль, что все так нелепо перевернулось.

Когда бумага сгорела, Валид-Хан направился в городок. У дома Лигунова он остановился и постучал в окно.

В окно высунулся ротмистр.

— Простите, что поздно, — сказал ему штабс-капитан, — но у меня важное сообщение для Виолетты Анатольевны.

На крыльцо вышла заспанная Виолетта, босая, кутаясь в пуховый платок:

— Что стряслось?

— Виолетта, я уезжаю, у меня новое назначение. Ты едешь со мной?

— Нет, Заки. Поздно уже. Я замужем. Беременная я…

— Я ничего из вещей не беру. Зайди завтра же ко мне, забери все, что захочешь, — книги, ковры, картины, утварь…

Говорить было больше не о чем. Валид-Хан погладил женщину по животу и поцеловал.

— Прощай, — сказал он, повернулся и пошел.

— Заки! — окликнула его женщина.

— Что?

— Я буду ставить за тебя свечку.

— А мы имеем какое-то отношение к православию?

— Я покрестилась. Ты тоже покрестись, легче жить будет.

— Я подумаю. Иди, не мерзни…

Дома он в течение часа читал Гёльдерлина, потом достал из шкафа толстую тетрадь и около получаса что-то в пей писал, потом писал какое-то письмо, потом спустился с тетрадью в подвал. Вернувшись, он быстро собрал объемный кожаный саквояж, а потом отыскал в сарае лопату, керосиновый фонарь.

Вернувшись в дом, Валид-Хан разбудил денщика. Дождавшись, когда тот окончательно придет в сознание, сказал:

— Придет завтра Виолетта Анатольевна, заберет из дома все, что ей необходимо. Не препятствовать. Письмо отнесешь лейтенанту Володину. После того, как заберет вещи Виолетта Анатольевна, отдашь оставшиеся книги Володину. Всё оставшееся заберешь себе.

Денщик кивал головой, как китайский болванчик, скорее всего, он понял все, что сказал штабс-капитан, правильно.

— Прощай, — сказал ему Валид-Хан и пошел к выходу.

— Ваше благородие! — остановил его Семен. — А лопата зачем вам?

— Окапываться, — пошутил штабс-капитан и вышел из дому.

И уже на улице сказал, ни к кому не обращаясь:

— Откроется достойному…

В половине пятого Попов добрался до 36 причала. До ближайшего парома оставалось два часа. Ни пассажиров, ни персонала еще не было. Оставалось ждать.

Какой-то мужчина подошел к Андрюше. «На остров поедешь?» — спросил он. Андрюша ответил, что у него нет денег, но мужчина ответил, что можно и так.

На какой-то хилой барже Андрюша расположился в грязной рубке и задремал. Проснулся он оттого, что его сосед, какой-то молодой «желторотый» лейтенант что-то бубнил по-английски, глядя в книжку Водсворта.

— Прелестно, вы не находите? — заговорил он. Потом представился. Звали его Степанов Юрий Николаевич. Он был назначен к ним в часть.

Попов был абсолютно не в состоянии с ним разговаривать, говорил лейтенант. Андрюша насторожился, когда услышал имена Валид-Хана и прочих, а потом он просто и безоговорочно поверил, когда тот рассказал маленький эпилог некой давней островной истории.

Окончание истории Валид-Хана и Степанова, рассказанная самим Степановым.

Валид-Хан куда-то исчез. Его поискали, поискали, не нашли; распространился слух, что его убили бандиты, закатали в бочку с цементом и сбросили в море. Правда, один офицер с миноносца «Горделивый», возвратившегося из похода, рассказал, что в ливерпульском ресторане он видел виолончелиста, как две капли воды похожего на Валид-Хана, но это, конечно, только, лишний раз подтверждает, что у каждого из нас где-то есть двойник.

Каким-то чудесным образом после той сентябрьской ночи о Степанове забыли, как будто и не было его никогда на этом замечательном острове. От него не осталось ничего — ни клочка бумаги, ни одной ненужной вещицы, даже фамилия его исчезла из старых платежных ведомостей полка.

И даже когда в полк пришла бумага из трибунала флота, в которой сообщалось, что в судебном разбирательстве по делу Степанова не обнаружилось никаких формальных нарушений, а от Командующего Флота вернулось прошение Степанова о помиловании с резолюцией «Отказать», никто не понял даже, о чем идет речь.

У Романовского после той ночи как-то служба не пошла — от него иссяк поток взяток наверх. Его долго терпели, правда, терроризируя всевозможными проверками. «Говенный полчок» такого вынести был, конечно, не в состоянии, и Романовского обложили взысканиями.

Но чаша терпения командования переполнилась тогда, когда на остров приехала группа старших офицеров с водкой, ружьями и дамами. В обеденное время вся эта живописная группа ввалилась в экипаж с абсолютно справедливым требованием их сытно и вкусно накормить. На это командир отреагировал абсолютно по-хамски, сообщив, что всех, кто стоит у него на довольствии, он уже накормил.