Дальше терпеть этого было нельзя, и Романовского с должности командира полка убрали. Он сначала сильно переживал, но затем успокоился. Да и что в этом такого? Его перевели в штаб: нет никакого подчиненного личного состава и прочих неприятностей, сиди себе, да бумажки пиши. Чем больше напишешь, тем в большем почете будешь. Говорили, что у него все было хорошо, он даже стал очень мило шутить, и лунные ночи его больше не тревожили.

Правда, своего барыша от строительства крепости, на который он рассчитывал, Романовский так и не получил, просто уже не участвовал в этом. Но экземпляр приказа Шошина о строительстве он сохранил, иногда читал его и смеялся.

Особенно веселили Романовского слова из приказа:

«Все без исключения сооружения кроме прочности и устойчивости должны быть безупречно выполнены и с внешней стороны».

Или:

«Отсутствие тщательности работ в этом отношении, грубый и некрасивый вид постройки характеризует недостаточное внимание и любовь строителя к своим произведениям, а на постороннего наблюдателя производит впечатление небрежности. Все, до последней мелочи, должно быть сделано аккуратно, правильно и чисто».

Отец Федор вышел в отставку и получил полный пенсион. Но служение религии он продолжал. Ему дали богатый приход где-то под Благовещенском; получив приход, он сразу начал поход против инакомыслия с себя, выбросив все книги, кроме Библии, в отхожее место, к чему призвал и прихожан. Больше о нем ничего не известно.

Фон Лер и Давыдов открыли школу ниндзей. Они долго играли в свои игры уже на коммерческой основе, но потом их зачем-то потянуло на войну, там они и погибли: Давыдов — в пятнадцатом, фон Лер — в шестнадцатом.

Виолетта родила троих детей — мальчика и двух девочек.

Она как-то быстро растолстела, одомашнилась и влилась в коллектив гарнизонных дам.

У Миши Володина стали расти крылья. Это ужасно пугало его и выводило из себя. Он перестал ходить в общую баню и с друзьями на море. Он мылся дома в кадушке, а на море ходил только ночами. Миша потерял сон и аппетит, принимал в изрядных дозах таблетки, пилюли и притирания, но ничего не помогало — крылья безнадежно росли. В конце концов, он махнул на все рукой, сказался больным и перестал ходить на службу.

А потом улетел.

В один из теплых осенних дней, которые он так любил, когда еще совсем по-летнему грело солнышко, а лес уже окрасился в розовый и желтый цвета, Миша поднялся на вершину самой высокой сопки и бросился оттуда вниз. К своему удивлению, он не разбился, а полетел, взмахивая приобретенными крылами. Летать было непривычно, и пока Миша приноровился, он успел совершить сногсшибательные и довольно рискованные кульбиты, но затем его полет стал ровен и очень красив. Миша сделал несколько кругов над флотским экипажем, покружил над своим домом и, набрав высоту, улетел. Может быть, он улетел в Одессу, может быть, куда-нибудь еще — это никому неизвестно. Миша кружил над экипажем во время очередного построения полка, и народу на плацу было великое множество. Но его полет видели почему-то только три человека: Давыдов, Виолетта и пятилетний мальчик по имени Артем. Ну что же делать — «пахарь должен пахать землю, пастух пасти свое стадо, драма Икара не их драма». И поступили эти трое тоже по-разному. Давыдов сразу сделал вид, что ничего не замечает, хотя его так и подмывало задрать голову и понаблюдать полет; Виолетту эти виражи повергли в какую-то непонятную грусть, она даже немного поплакала, а Артем поступил так, как всегда поступают дети. Он следил за Мишей до тех пор, пока тот не скрылся из виду, а потом бросился к матери с криком: «Дядя Миша улетел!»

— Он нашел золото чурчженей? — почему-то шепотом спросил Попов Степанова.

Степанов пожал плечами:

— Сходите туда, узнайте сами. Судя по тому, что он играл в ливерпульском ресторане, богат он не был.

Попов дальнейшие расспросы прекратил.

На островном причале он молча указал пальцем в направлении части, куда и направился Степанов, и побрел к своей квартире.

Дома Попов хотел поспать, он очень хотел спать, и даже уже упал одетый на диван, но потом поднялся, переоделся в старый спортивный костюм, взял фонарь и лопату и вышел из дому.

Было еще совсем темно, но Андрюша двигался уверенно и точно к развалинам старой церкви у подножья Сибирской сопки.

Что было потом, Андрюша помнил плохо, как будто кто-то невидимый вел его по нужному маршруту: он копал, двигал какие-то камни, продвигался, словно крот, узкими подземными лазами. А потом оказался в маленьком подземном помещении, величиной не больше корабельной вентиляшки, а перед ним лежала огромная куча каких-то игрушек, статуэток и украшений. Попову стало плохо, ему показалось, что он снова сидит в артиллерийском погребе утонувшей у самого причала номерной плавбазы, он снова услышал ту страшную тишину и ощутил то самое страшное одиночество. У него закружилась голова, начался небольшой приступ удушья, и Андрюша сел на землю и закрыл глаза.

И тут он, наконец, уснул. Легким не хватало воздуха, но он все равно уснул спокойно и комфортно, как будто спал в родительском доме в самом начале курсантского отпуска.

И снился Андрюше странный сон. Будто бы он не офицер российского флота, а какой-то суперполицейский-суперинспектор. И выполняет с небольшой группой подчиненных поиск какого-то страшного суперзлодея, просто олицетворение мирового зла. И никто не может этого суперзлодея поймать, потому что тот умеет превращаться в разные предметы, а если хоть малая часть этого предмета, хоть песчинка, хоть листочек из рук выскользнет, то злодей восстанавливается и снова страшные дела вершит.

И происходило все это в темном, хмуром зимнем Ленинграде. И все никак не мог суперинспектор Андрюша этого злодея поймать, и бродили и метались они по всему хмурому Питеру, но поймали наконец на берегу Невы после долгих мытарств и в наручники заковали.

Вот тут и начал этот страшный злодей у всех на виду в пачку странных зеленых денег превращаться.

— Разводите костер! — закричал суперинспектор Андрюша подчиненным. — Будем его сжигать на костре.

Подчиненные не растерялись, хворосту тут же набрали и костер с одной спички развели. Ой, как жалко денег было, но бросили ту пачку денежную зловещую в костер — не горит. Стали сжигать по нескольку банкнот.

Тут почему-то появился Степанов в парадной форме и с валторной. Встал он в какую-то пафосную позу, посмотрел, как деньги жгут, и объявил:

— Кантабиле. На смерть злодея. Героям посвящаю. Произведение мое.

И заиграл.

А деньги все сжигали, сжигали, но тут налетел с Невы сильный ветер, и одна бумажка из рук выскочила, и унесло ее ветром, только и увидели вдалеке выросшую прямо из земли темную зловещую фигуру. Остатки денег хотели рассовать по карманам, но на всякий случай сожгли.

И возвращался после этого Попов домой ночью по пустынному Невскому проспекту, и увидел в галерее Гостиного Двора темную фигуру, и понял он, что это тот самый Человек-Зло, и заметался, поняв, что один суперзлодея не возьмет.

И пошли они навстречу друг другу, и увидел Андрюша, что лицо у суперзлодея Андрюшино, и фигура его, и, вообще, это он, Андрюша, и есть. И посмотрели они друг на друга, и пошли дальше. И повернулся к Попову Человек-Зло и сказал:

— Зло в нас. В себе его искоренять надо, ближе к Богу стремиться надо.

Тут Попов в ужасе проснулся. Он обнаружил себя лежащим на земле рядом с грудой золотых изделий. Его уже не трясло, удушья не было, а подземный схрон уже не казался артиллерийским погребом утонувшей плавбазы.

— Приснится же такое! — вслух сказал Попов и поглядел на часы. Половина восьмого.

Он поднялся и стал выбираться наружу, тщательно закрывая и запоминая все ходы и лазы. На поверхности Попов еще дальше забрался в лес и подальше выбросил лопату, опасаясь, что с ней его увидит городок и что-нибудь заподозрит. Конечно, можно было бы сослаться на работу в огороде, но все знали, что Попов огорода не держит. Спрятав фонарь в карман, Андрюша трусцой побежал вниз. Вот теперь все могли видеть, что офицер, тщательно следящий за своей физической формой, возвращается домой с утренней пробежки — умываться, чиститься, переодеваться в форму.