И рассказал Конюшевскому обо всем, что случилось с ним сегодня. Олег слушал внимательно, а когда Андрюша закончил свой рассказ вдруг сказал:
— Ты прямо Колобок!
— Чего? — не понял Попов.
— Я от дедушки ушел, я от прочих ушел… Чем там у Колобка с лисой кончается, мы помним.
— Мне больше нравится аналогия с Мухамедом Али.
— При чем тут Мухамед Али?
— Бой в Киншасе с Форменом. Али десять раундов висел на канатах, а потом парой затрещин Формена завалил.
— Ну-ну. Нашему бы теляти волков съесть. А что там в тетради?
Попов пожал плечами:
— Тетрадь как тетрадь. Старая. Дом в Верхней Деревне ломали, там и нашел.
— Странно. Если такая суета, там должно быть что-то очень важное. Что там написано?
— Да белиберда всякая. Дневник какого-то штабс-капитана, служившего на острове в царские времена, скорее всего после русско-японской войны. Служба, пьянки, дружба, любовь. На досуге пытаюсь читать. Почерк хороший, но бумага старая, и «яти» достают. Иные места очень интересные. По этим материалам я повесть и написал. Я же тебе ее давал читать! Прочитал?
— Прочитал. Кому-то еще давал читать?
— Ноткину давал…
— Я не про повесть, я про тетрадь. Кто-то кроме тебя читал, кому-то рассказывал?
— Ой, да многим… Читать никому не давал, о тетрадке рассказывал.
— Любой документ может вызвать такую суету, только если он содержит очень важный компромат или ключ к очень большим деньгам. Первое отвергаю сразу, второе вполне вероятно.
— Ерунда. Я ее всю прочел. Абсолютно ничего.
— Потом дашь и мне почитать. Люблю старинные документы читать.
— Дам. Мне-то что сейчас делать?
— А вот это вопрос. Помнишь, в «Мастере и Маргарите» народ просился в бронированные камеры? Нет у меня бронированных камер. Не за что тебя прятать. Что, тебя до конца жизни спрятать? Изменить имя, звание и место службы? Это в американском кино бывает.
— Тогда обеспечь мне охрану.
Олег и этот юмор оценил:
— Ты что, президент или губернатор?
— Вооруженное нападение на офицера флота не повод для беспокойства прокуратуры?
— Повод. Пиши заявление. Как дежурный приму обязательно.
Андрюша схватил лист бумаги и быстро настрочил заявление.
Конюшевский заявление взял, внимательно прочитал, потом сказал:
— Примем к производству.
— А мне что делать?
— С официальной позиции — ничего. Возвращаться в часть и приступать к служебным обязанностям. Если с тобой что-нибудь случится, будем знать почему.
— А с неофициальной?
— Ты пойми, охрану мы тебе не приставим, с постперестроечной волной преступности сразу не покончим. Я могу вызвать тебя из части и отправить в командировку по нашей линии на срок не более двух месяцев. А дальше что? Следствие мы, конечно, проведем, и даже совместно с милицией, и даже некоторых исполнителей мелких найдем. На это требуется время. Что ты будешь делать все это время? Прятаться от врагов и службы? Да и настоящее следствие будет, когда обнаружат труп…
— Чей труп? Мой труп? Спасибо тебе большое…
— Пожалуйста. Ты пойми: как говорили идеологи перестройки, мы идем к правовому государству.
— И что это значит?
— А значит это: есть деньги, тебя защитят, нет денег — защищайся сам.
— Справедливо. Так что делать?
— Посиди, передохни. А потом отдай им документ и забудь об этом навсегда. Даже я не могу просто забрать его у тебя. Если заберу его, как вещественное доказательство и приложение к заявлению, я поставлю под удар свою семью. Если мы будем ловить бандитов на тебя, как на живца, то есть договариваться о передаче документа и хватать пришедших на встречу, сам понимаешь, они будут выходить тут же с нашими извинениями.
— Я не могу отдать документ. Мужчина не должен делать то, что он не хочет или не должен.
Они посидели еще немного. Потом Андрюша очень скромненько сказал:
— А что же ты про повесть ничего не говоришь. Понравилась?
— Забавно, — так же скромно ответил Конюшевский. — Только неточностей много. Тебя тетрадочка вдохновила?
— Ты знаешь, это вообще очень странная история. Ее знают моя жена Марина и мой друг Миша Ноткин. Мы трое вряд ли помним, какое было число и какой был день недели, когда вдруг откуда-то возникли бледные призраки будущих персонажей. Мы сидели в квартире моего сослуживца, уехавшего в отпуск и милостиво пустившего меня с молодой женой пожить полтора месяца у него, потому что нам, не очень молодым молодоженам, жить было просто негде; ели пельмени, что-то шутили. Миша невероятно изящно поправлял ужасно неизящные очки, я старательно отгонял мысли о том, где мы будем искать прибежище через месяц, а Марина старательно скрывала свою растерянность. После ее родного миллионного города наш Остров, где мы охраняем рубежи Родины на дальних подступах, тосклив и страшен.
— И что?..
— А потом мы вышли на балкон и увидели как-то вдруг все вместе, что вершина сопки ярко освещена луной, а ее подножья не видно из-за темноты. Шумел ночной прибой, замечательно громко квакали лягушки. Мы попытались представить, что же происходит сейчас на ярко освещенной вершине, и сначала мы отправили туда командира полка на воздушном шаре, потом его замполита, потом многих других, одев их в экстравагантные костюмы цыган, плотников и попов. В конце концов, собрались туда отправиться и мы, я даже стал отыскивать фонарь, но жена удержала нас, заметив, что кто-то должен оставаться на боевом посту, и вообще подобного рода шабаши ее пугают. Мы остались, но со мной остался и образ командира полка, в цыганских лохмотьях опускающегося на воздушном шаре на освещенную луной сопку.
— И тогда ты решил что-нибудь написать?
— Да. Этот смешной придуманный персонаж меня основательно поддерживал. Поддерживал тогда, когда мы с женой жили в двухкомнатной хрущобе, превращенной в офицерское общежитие, где кроме нас жило еще четыре офицера, которым я благодарен по сей день за то, что они не обращали на нас внимания, умудряясь при этом не ругаться матом, не выходить из душа нагишом и не замечать сушащихся на кухне отдельных предметов женской одежды. Поддерживал и тогда, когда Марина возвращалась из Москвы на наш дикий остров после выступления в Белом зале Московской консерватории с единственным намерением подложить под наш дурацкий остров многотонный заряд тротила, который его уничтожит, а нас переселят в родной город. Поддерживал и во время разных мелких служебных неприятностей.
— Знакомая история. В «Великолепном» персонаж Бельмондо расстреливает ленивых водопроводчика и электрика и непрерывно лупит своего издателя.
— Помню… А через какое то время ночью мы с Ноткиным сидели на кухне и, разложив на столе чистые листы бумаги, обдумывали замысел нашего гениального романа, способного соединить в себе страдание и катарсис. Естественно, в том, что роман будет гениальным, мы не сомневались. Идеи появлялись с неприличной скоростью, но каждый раз, когда очередная мысль зависала над кухонным столом, мой друг хватался за голову и стонал: «Цензура не пропустит». И все откладывалось…
— Да, завернул бы особый отдел вам ласты за спину… А потом эта тетрадь?..
— Да. Я представил, что, пыхтя и поминая всуе имя Всевышнего, в сопку взбирается не наш постаревший на службе советский капитан второго ранга, а старый морской офицер, возможно даже дворянин, и не конец двадцатого века на дворе, а только его начало. Все встало на свои места, и в дальнейшем, хоть и нерегулярно, но старательно я вымарывал листы бумаги своими каракулями и складывал их в папочку, то вспоминая первую любовь, то мстительно ставя командира экипажа в неприятные ситуации.
— Все равно, неточностей много…
— Не привязывайся. Понимаешь, какая странная история. У меня получается, как у «несуна» с оборонного завода: что бы он ни пытался сделать из украденных деталей, у него получался всегда автомат. Пишу про штабс-капитана — о себе пишу, пишу про их полк — свой «говенный полчок» вижу. Я без всяких военных историков знаю, что не было капелланов в каждой роте. И что экипаж был в самом Владивостоке, и жандармы уже не носили голубые мундиры, и что «Крейсерок» погиб совсем в другое время. А уж что «Клубничные поля навеки» была написана «битлами» значительно позже, знают все. Пусть это будет маленькая уголовно ненаказуемая шутка.
