Отложил свои дела и Поконин и двумя сильными и точными толчками выпихнул писарей из канцелярии, при этом Сидорчук пребольно ударился ухом о косяк.

Сирена прекратила тягостные пререкания Валид-Хана и Виолетты. Семен пошел провожать женщину на катерную пристань, а штабс-капитан, рассудив, что в данную минуту долг превыше любви, отправился на построение.

Экипаж в этот раз строился не очень долго, не более сорока минут. Наконец появился и командир экипажа — полковник Романовский. Как и положено, Кудреватов доложил ему об успешном построении, и на плацу воцарилась нестройная и ломкая тишина.

Романовский прокашлялся и истошно завопил:

— Матросы! Только что мне стало известно, что почти сутки назад из шестой роты сбежал матрос Перебейнога.

Дальнейший его монолог, длившийся почти двадцать минут, можно было бы свести к следующему: есть не будем, пить не будем, спать не будем, учиться не будем, будем искать Перебейногу; все уйдем в сопки, леса и поселки, но беглеца найдем и в рыло как следует дадим, а тому кто найдет — чарку и отпуск.

Романовский уже стал назначать ротам поисковые районы, но тут его командирские действия решительно прервал полковой капеллан отец Федор. Капеллан подскочил к команде водителей гужевого транспорта и красивым густым басом зарычал:

— Где повозка?!

Ну и далее, и далее… Отец Федор поминал всуе имя господа и всех апостолов его, огульно обвинил всю команду в грехе пастуха Онана, и далее, и далее… Наконец один из водителей понял, чего от него хотят, и побежал запрягать.

Экипаж ждал.

Валид-Хан стоял у строя своей второй роты. Глубоко засунув руки в карманы, он прохаживался вдоль строя. От роты пахло, и пахло довольно сильно.

— Ты бы хоть мылся иногда, что ли, — пробурчал штабс-капитан какому-то матросу. Он хотел еще постращать матросов, но, подумав, что можно этого не делать, отошел от строя подальше. Неожиданно Валид-Хану предстало какое-то видение. Прямо перед ним в раскаленном воздухе возникла непонятная фигура в форме прапорщика, она раскачивалась в полуметре от асфальта, нелепо размахивая руками и ногами и совершенно нелепым образом изгибаясь. Лицо фигура имела молодое и незнакомое.

«Допился», — с грустью подумал штабс-капитан. И тут же с надеждой спросил себя: «Может быть, на солнце перегрелся?»

Мучиться сомнениями было невыносимо. Свято соблюдая заповедь полевого устава пехоты о том, что ошибка в выборе средств менее преступна, чем бездействие, штабс-капитан наклонил голову пониже и понесся с очень большой скоростью на видение. Валид-Хан очень сильно ударился о видение головой, из глаз посыпались искры, и он опрокинулся на спину, судорожно вздыхая, как большая рыба, выброшенная на берег, глядя вытаращенными глазами в небо. Небо было белесым от зноя, птиц в нем не было.

— Простите, господин штабс-капитан, я был неловок, — как из тумана донесся до Валид-Хана приятный молодой голос.

Над штабс-капитаном склонился незнакомый ему прапорщик. У прапорщика оказалось лицо видения, и это странным образом успокоило штабс-капитана. Валид-Хан, конечно, знал, кто был неловок, но ничего уточнять не стал.

Лежать было приятно, но вставать было необходимо.

— Жарко сегодня, — сказал штабс-капитан, поднявшись и отряхивая одежду. — Простите, с кем имею честь?

— Прапорщик Степанов, — представился прапорщик, — Юрий Николаевич.

— Вы к нам служить? Что-то я вас вижу впервые…

— Да так, знаете ли, с полномочиями…

Услышав это, Валид Хан снова загрустил… «Из «верхнего» штаба, — подумалось ему. — Проверяльщик». Начинать знакомство с очередным «проверяльщиком» с рукопашной было обидно и неприятно.

— Да нет, я не из «верхнего» штаба, не «проверяльщик», — успокоил штабс-капитана прапорщик. — Назначен к вам в полк.

— А на какую должность, простите?

— Да так, знаете… — снова уклонился прапорщик от ответа.

«Да и хрен с тобой, — подумал Валид-Хан, — шишка на ровном месте».

И снова прапорщик угадал его мысли:

— Я, господин штабс-капитан, просто не знаю, чем еще придется заниматься.

— Так вы меня знаете?

— Да, я знаю уже всех офицеров части. Надеюсь на ваше благосклонное ко мне отношение и на ваше расположение.

Помолчали.

Прапорщик не уходил. Он неосторожно приблизился к строю роты и немного изменился в лице. Вероятно, услышал запах.

— Пахнут, подлецы, — подтвердил его ощущения штабс-капитан.

Прапорщик тоже отошел от строя подальше.

Экипаж все ждал. Наконец на плацу, гремя ободами и несмазанными частями, появилась повозка, запряженная тройкой лошадей. Никто не знал, зачем полковому капеллану отцу Федору по кличке «Органчик», прозванному так за свое редкостное умение одним и тем же заученным им десятком фраз призывать матросов и к прополке грядок на огороде, и к истинной вере, понадобилась повозка, и поэтому высказывались различные предположения. Но в основном все сходились на том, что «Органчик» лично возглавит на повозке великий исход войска в сопки, леса и поселки.

Но этого не произошло. Капеллан просто взобрался на повозку и произнес речь. Речь была короткой. Как и все свои публичные выступления, проповеди и служения отец Федор начал со слов: «Вы знаете, какие требования предъявляет истинная вера в этом вопросе?» и закончил призывом действовать доблестно. После чего капеллан повозку отпустил.

Воинство, ведомое бравыми унтерами, стало разбредаться по «сопкам, лесам и поселкам».

— Простите, Валид-Хан, скажите, а зачем же мы так долго ждали на жаре повозку? Ведь отец Федор мог сказать свою короткую речь и без оной, — недоуменно спросил Степанов.

— Таково его видение мира, — ответил Валид-Хан.

Плац опустел.

— Пойдемте и мы, — сказал штабс-капитан.

— Вы предлагаете возглавить какую-нибудь поисковую группу?

Валид-Хан посмотрел на Степанова так, как врачи-психиатры смотрят на своих пациентов.

— Зачем?

— Для скорейшего выполнения боевой задачи.

— Во-первых — задача не боевая; во-вторых — матрос не мой, пусть переживает его ротный Мысков, а в-третьих — остров, согласно географии, есть часть суши, со всех сторон окруженная водой. В город матросу не перебраться, проголодается и найдется. Пойдемте лучше домой, все равно сегодня уже ничего толкового и полезного сделать не дадут. Вы где живете?

— Я живу на квартире еще с двумя холостыми офицерами, но я еще не успел познакомиться с ними поближе.

— А… Эти… Давыдов и фон Лер. Да, Степанов, с этими бойкими пареньками вам будет очень неуютно. Поищите себе другую квартиру, хотя это будет дороже. Пойдемте лучше ко мне, укроемся от жары, почитаем книги, поглазеем в окно.

И они пошли.

У раскрытого окна комнаты дежурного по полку Валид-Хан остановился и жестом подозвал Степанова. «Трагедия нравов или комедия положений», — шепнул он Степанову, когда тот подошел.

В маленькой и тесной комнатке дежурного находились не менее пятнадцати проверяющих из вышестоящего штаба. Они теснились вокруг стола, стоящего перед окном, за которым с глубокомысленным видом сидел помощник комфлота адмирал Жакаров. Он разглядывал разложенную на столе карту острова, испещренную всевозможными пометками. Перед Жакаровым, вытянув руки по швам и упираясь объемистым животом в стол, стоял командир экипажа и что-то тихонько ему докладывал.

— Молчи, жирный, пока в рыло тебе не въехал, — неожиданно остановил Романовского Жакаров и, не оборачиваясь, обратился к проверяющим офицерам: — Какие есть мнения?

Дальнейшее напоминало давку в петербургской конке в час «пик». Проверяющие стали пыхтеть, сопеть, толкаться, стараясь пробраться поближе к адмиралу; посыпались на пол фуражки и оторванные пуговицы. Офицеры штаба громко выкрикивали свои предложения, но ничего понять было невозможно, возник приятный базарный шум.

— Молчать, уроды! — хлопнув по карте ладонью, заорал адмирал. Все смолкли. Адмирал задумался. Вероятно, в его голове рождался гениальный план, и когда этот план созрел, адмирал его немедленно обнародовал: — Значит так, — козел жирный… Ищи, как хочешь, а не найдешь, тебе конец. Все!