17 июня 1908 года в строевой канцелярии флотского экипажа Военной Сибирской флотилии ничего не происходило.

Нет, что-то там, конечно, происходило, но это что-то вряд ли могло изменить мировой порядок вещей. За обширным письменным столом, весьма отдаленно напоминавшим роскошную булеву мебель, сидел старший лейтенант российского флота по фамилии Поконин и, шепотом отсчитывая петли, вязал теплый шерстяной носок.

За соседним столом, по обеим его сторонам, стояли два писаря строевой канцелярии и лихорадочно перекладывали картонные папки разных цветов с одного места на другое. Так как писари стояли лицом друг к другу и выполняли оба одно задание, а именно переложить папки из левой стопы в правую и как можно точнее счесть их, то, естественно, по всем законам математики, закончить свою работу они могли бы не раньше, чем буддистские монахи решили бы свою задачу о пяти столбиках. Если для писаря Сидорчука одна из стопок являлась левой и он пытался перебросать ее всю направо, то для писаря Иванова та же стопка, увы, уже являлась правой и он был заинтересован в ее скорейшем наполнении. Писаря злились, шепотом ругались, толкались, падали на пол, поднимая несусветную пыль и роняя книги, стулья и карандаши. Было шумно, но это не мешало Поконину. Закончив очередной ряд, он вскидывал взор на писарей, строго приговаривал: «Доблестней надо быть, старательней», и продолжал свое важное дело. Неумолимые законы математики на кухонно-обыденном уровне что-то говорили ему о сложности поставленной задачи, но Поконин эти мысли упрямо гнал.

Периодически в канцелярию забегал строевой помощник командира экипажа майор Кудреватов. Он бестолково, по-бабьи всплескивал ручками, отдавал многочисленные указания, которые, не достигнув сознания присутствующих, улетали куда-то в окно, и убегал. Кудреватов гордился тем, что был всегда замотан делами. Об этом в экипаже знали все и поэтому, едва завидев его, подходили к нему со своими проблемами. Конечно, от этого никакие проблемы не решались, но самоуважения Кудреватову прибавляли.

Командир второй роты штабс-капитан Заки Валид-Хан в это время лежал в постели в своем доме с красивой женщиной по имени Виолетта. В данную минуту в известной дилемме о том, что превыше — долг или чувства, штабс-капитан явно предпочитал чувства.

Через стену от них в кухне сидел денщик штабс-капитана Семен. Он пил чай из господской чашки и с интересом прислушивался к звукам любовного действа. Когда стоны женщины становились особенно громкими и чувственными, Семен потряхивал головой и громко говорил: «Однако!»

Когда любовники входили в раж, кровать под ними начинала очень сильно трястись и бить в стену, в эти минуты посуда в настенном шкафчике дребезжала и грозила свалиться. Степан бросался к шкафчику и пытался удержать резвящуюся посуду на месте, но все же две тарелки упали на пол и разбились.

Буря в соседней комнате утихла, и послышался голос Вал ид-Хана:

— Что, верблюд, опять что-то разбилось?

— Так точно, вашбродь, — доложил Сенька.

— Сколько можно говорить, перевесь шкаф, — забушевал штабс-капитан.

— Некуда, вашбродь. Коечку бы надо передвинуть…

— Я тебя передвину, туарег.

— Это что же такое, «туарег»? — подивился Сенька.

— Африканский кочевник.

— Нешто я арап какой…

— Я тебе устрою арапа, я тебе устрою кочевую жизнь, я тебя на миноносец отправлю… — снова забушевал Валид-Хан, но послышался тихий женский голос, и штабс-капитан успокоился. — Воды нагрел, Пиноккио?

— Нагрел, — доложил денщик. Кто такой Пиноккио, он спрашивать не стал.

— Неси.

Семен подхватил ведро с водой, занес в комнату, вернулся на кухню.

Из комнаты вышел голый штабс-капитан, прошел во двор и стал обливаться холодной водой.

Семен не выдержал, приник глазом к щели в двери в комнату. Женщина мылась. Она была красива: большая грудь, тонкая талия, широкие бедра, длинные черные волосы. Много он рассмотреть не успел, потому что вернувшийся штабс-капитан со всего маху заехал ему кулаком по затылку, Семен ударился лицом о дверь, разбил нос и лоб в кровь.

— Нечего на чужое пялиться, — пояснил свои действия Валид-Хан, — свое надо иметь. В следующий раз убью.

А потом любовники пили в комнате чай с конфетами и папиросами.

— Заки, а почему ты на мне не женишься? — спросила женщина.

— Потому что недостоин тебя, — привычно ответил мужчина. — Зачем тебе такой муж — без титула, без состояния, без будущего?

— А зачем же тогда были клятвы в вечной любви и преданности?

— Это было давно…

— А зачем ты увез меня из Петербурга?

Штабс-капитан задохнулся от негодования:

— Я тебя увез из Петербурга?! Веточка, опомнись! Ты сама приехала сюда!

— Но письма ты мне писал?

— Писал…

— О любви?

— О любви…

— Ну и вот. Я и приехала. А теперь ты меня бросаешь…

— Никоим образом я тебя не бросил. Как же я тебя бросил? Вот ты, вот я. Рядом. Вместе.

— Бросаешь. Ты даже у меня дома давно не был. Накажет тебя за это Бог, сгниешь в этой дыре. Завез женщину, а потом на попятный…

— Неправда. Не завез я тебя. Ты сама меня преследовала в надежде на титул и состояние. Ты напрасно делала это, потому что титул без состояния — это ничто. Нет у меня состояния, потому что папеньку, бухарского эмира, сверг с престола злодей Плеши-Ага.

— Знаю. Сто раз слышала. Что тебя уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали.

— Да…

— Как ты учился в Николаевском кавалерийском…

— Где меня корили все за любовь к иудейке…

— Как с севера пришел Плеши-Ага и всех убил…

— Да. И мать убил, и отца, да будут благостны их реинкарнации. Поэтому я здесь, а не в Петербурге — без титула и без состояния.

— Как тебе не стыдно, Заки? Не нужно мне никакого состояния. Я тебя люблю…

— Не говори, что я тебя завез. Я же предлагал тебе оплатить возвращение в Петербург. Я же предлагал тебе посильного отступного.

— Не хочу в Петербург, не могу. Я все матери пишу, что я замужем за тобой. Как я вернусь?

— Скажи, что умер. Хочешь, документ сделаем официальный, что умер. С печатью, с подписью.

— Не хочу документ. Я вот ребеночка тебе рожу, — пригрозила женщина.

— Не надо ребеночка, — испугался Валид-Хан. — Какой он будет нации и веры? Вот будет весело: мать — иудейка, отец — вообще не пойми кто.

— Давай покрестимся. В конце концов, у тебя мать — полячка.

— Детей после свадьбы рожают, чтобы все по закону было.

— Вот и будешь знать, что ребенок твой незаконный.

— Замуж тебе, Виолетта, надо. Бросай наши, не освященные церковью, отношения. Возвращайся в Петербург, выходи замуж. Там же так хорошо — артисты, писатели, театры, деньги, родители у тебя там. Что тебе тут делать? Что хорошего тебе в этом ресторане выступать? Ты же хорошая певица. В Петербурге пой. Обрети душевный покой.

— Я вот здесь выйду замуж.

— Здесь не надо. Мне это будет тяжело.

— Здесь выйду замуж. Еще молить меня будешь вернуться. За мной князь Михайловский ухаживать пытается; между прочим, он капитан второго ранга.

— Князь Михайловский — сволочь.

— Да ты же его не знаешь!

— Все равно.

— И граф Панин обращает на меня внимание…

— Граф Панин — ничтожество.

— Да ты же с ним незнаком!

— Это неважно.

Внезапно загудела сирена боевой тревоги. Она гудела страшно, сильно. Маленькие дети в поселке, лежащем близ экипажа, в страхе летели к матерям. Проживающие там же грязные больные инвалиды японской войны цепенели, помимо воли вспоминая прошедшие сражения.

На кого этот страшный сигнал не произвел никакого впечатления, так это на военнослужащих экипажа. Очень неспешно, солидно, разговаривая и покуривая на ходу, офицеры, кондукторы, матросы стали появляться на строевом плацу экипажа нестройными и несколько легкомысленными стайками.