И теперь он сидел на пригорке под еще нежарким приморским солнцем самого начала лета и наблюдал за действиями подчиненных. Вокруг толпились местные жители из соседних домов. Они горячились, ругались и много советовали.

«Доедет та коляска до Москвы или не доедет», — вспомнилось Попову. Он встал, размял ноги, дал матросам десяток ненужных указаний, преследующих одну цель — подчеркнуть руководство командования. Потом капитан-лейтенант стал разглядывать приевшуюся окружающую действительность. Действительность особой радости не доставляла. Старые неопрятные дома, ветхие крыши и покосившиеся сортиры создавали ощущение средневековья.

Верхняя деревня стояла на невысокой сопке, отсюда хорошо были видны высотные здания Владивостока, отделенного от острова нешироким проливом. Уже много лет жители и острова и Владивостока говорили о том, что с острова в город вот-вот построят мост, и паром, связывающий остров с Владивостоком, будет не нужен, приводили примеры удачного мостостроительства в мировой практике, но на самом деле в то, что мост действительно будет, не верил никто. Очень уж далеко были стамбульский, нью-йоркский и даже московские мосты. Да и Москва сама тоже была очень далеко, о ее существовании знали, видели по телевизору, но в глубине души в это существование не верили.

Да и вообще, с тех пор, как царь пожаловал земельку Русского острова военному ведомству, военное начальство всегда было радо изоляции этой естественной крепости, защищающей Владивосток с моря, от материка, и думать, что именно сейчас, в эпоху разброда и шатания, кто-то затеет строительство моста, было глупо.

Потом Андрюша уставился на паром, подходящий к причалу, и долго смотрел, как тот выгружал людей и машины, затем загружал людей и машины. Его посетила мысль о том, что хорошо бы съездить в город, решить кое-какие проблемы, а потом хорошенько поразвлечься. Но денег у него сейчас не было, а без денег в городе особо не развлечешься.

Попов перевел взгляд на суетящихся и кричащих жителей Верхней деревни. Их неопределенного цвета лица и странных форм фигуры не добавили ему настроения, и Андрюша сразу же отвел взгляд. Вообще-то не жители деревни определяли лицо острова, лицо острова определяли военные. На острове можно было смело снимать военный фильм о прифронтовой полосе. Разбитые дороги, военные УАЗы и грузовики, носящиеся вне правил дорожного движения, обилие людей в военной форме, бродящие без пастухов коровы, разбитые дома царской постройки составляли замечательный военный антураж. Гражданских людей на острове было немного, и как они оказались здесь, никто не знал. Остров был огромный, военные городки при частях были отделены друг от друга огромными расстояниями и друг с другом практически не сообщались никаким транспортом. Попов служил в части, находящейся на Подножье, культурном центре Русского острова, а культурным центром Подножье стало потому, что к его пристани ходил паром из города. Андрюша не был так сильно оторван от цивилизации. Именно у пирса Подножья был расположен единственный на острове приличный военный городок — четыре хрущевки и один огромный девятиэтажный «крейсер».

Попов представил, как живут офицеры и их семьи в части ракетчиков на Энгельме или радиолокаторщики на сопке Русской, и содрогнулся: ему вспомнились оторванные от всех благ их темные маленькие гарнизончики.

Попов задрал голову и стал смотреть на антенны поста наблюдения, расположенные на вершине сопки Русской. Почему-то его мысли приняли другое направление. Он вспомнил, как в прошлом году вместе с женой и сыном забрался на сопку, как они стояли и с высоты птичьего полета смотрели на Владивосток, на лежащий за Русским остров Попова (тоже не дай бог место службы и жительства), видели Славянку и даже Находку. Но сейчас семья была-на «западе» (в местных представлениях страна делится на «запад», Сибирь и «здесь»).

Вообще-то семья уже два года жила далеко, в большом городе с автобусами, метро и стадионами, где жена работала в искусстве и пыталась дать сыну приличное воспитание и образование в благодатном климате, чего в островном гарнизоне, где служил Андрюша, получить было невозможно. Попов с этим смирился и зимой в отпуск обязательно ездил к семье. Жену и сына Андрюша любил, тещу — не очень. Семейная жизнь, если можно было назвать такое существование, была близка к краху, но что с этим делать, Попов пока не знал.

Взгляд его переместился на худую и страшную корову. Животное увлеченно копалось в огромной помойке вместе с котами разных мастей. В поисках чего-нибудь вкусненького она так увлеклась, что на ее спине присели сразу несколько больших черных ворон.

— Уйди, корова, с помойки, — обратился к ней Попов. — Корова не для того, чтобы в помойке рыться; корова — чтобы молочко давать. Летом травку кушать надо…

Корова к его совету не прислушалась, Андрюша снова уселся на пригорок.

К Андрюше подошел капитан-лейтенант Миша Ноткин. Миша на камбузе взял миску жареной рыбы, которая готовилась к ужину, и принес ее Попову. Ноткин был лучший друг Андрюши. Они сдружились давно, еще до женитьбы Андрюши, Ноткин был холост до сих пор. Попов постоянно напоминал Ноткину правило английских офицеров: «Лейтенант должен быть холост, капитан может быть холост, майор должен быть женат, полковник может быть холост»; Ноткин оправдывался, что он еще не майор, и жениться упрямо не желал.

Миша тоже попал с корабля в учебный отряд Русского острова. Во время захода их корабля в какую-то иностранную державу Миша купил колоду эротических карт. То ли он забыл, что во время сходов за границей советские моряки ходят мелкими группками по шесть человек, из которых один офицер и один — стукач, то ли плохо скрыл от окружающих свой поступок. Но уже вечером к нему подошел особист, сообщил, что покупка порнографии не совместима со светлым моральным обликом советского человека, и потребовал эту колоду карт отдать.

— А ты что, не успел купить? — неудачно пошутил Ноткин.

И за эту неудачную шутку Мишу исключили из комсомола и сослали с корабля на Русский, в учебный отряд.

Дружба Попова и Ноткина помогала им выжить и не отупеть окончательно. Они понимали друг друга с полуслова, вместе устраивали вылазки в город, помогали друг другу в службе. Больше таких друзей у Попова не было.

Ноткин позаботился так же о вилке, хлебе и даже салфетке.

— Поешь, — сказал он, присаживаясь рядом с Андрюшей.

Попов с удовольствием поел рыбы, а потом, вспомнив завет Суворова «не будь сытым, когда подчиненные голодны. не будь голодным, когда подчиненные сыты», объявил в работе перерыв и отдал рыбу матросам.

— Что будем делать вечером? — спросил Миша.

— Денег нет, буду смотреть зловредный телевизионный ящик. Заходи…

— Зайду…

К заходу солнца стены все же сломали. Старшина повел матросов на ужин, а Попов прошелся вокруг кучи кирпича, любуясь на плоды своего руководства. Местные жители лихорадочно растаскивали кирпичи по своим дворам для нужд личного хозяйства. Капитан-лейтенант тоже взял в руки кирпич с царским гербом и стал его разглядывать. Полюбовавшись на царский герб, Попов отправил кирпич в общую кучу. Потом его внимание привлекла какая-то старая книга, неизвестно как оказавшаяся в этой груде кирпича и мусора. Попов очень любил читать, а потому он взял книгу в руки, любовно стряхнул с неё пыль, раскрыл. Это оказалась не книга, а толстая старая тетрадь, исписанная мелким ровным почерком.

«Почитаю, люблю старое», — подумал Андрюша.

Он отправился домой.

«Экая гадость!» — в очередной раз подумал он, зайдя в квартиру и взглянув на потолок, давно не беленый, с зелеными пятнами от убитых мух. Мух била летом его жена во время визитов к мужу в купальный сезон. Холостяцкий дух прочно поселился в доме, хотя Андрюша поддерживал корабельные порядок и чистоту. Хорошо было бы сделать ремонт, Попов каждый раз к приезду семьи собирался этим заняться, но как-то руки не доходили.

Андрюша уселся на диван и раскрыл найденную тетрадь…