Откровенный пиздец, даже в мирное время ощущать себя на ней как на войне. Потребности утрированные. Член едва пополам не лопается, накидавшись чумной крови по самый предел.

— Прости, милая, — хриплю и поднимаю голову. Кривлю лицо, разглядев смачный кровоподтёк над полушарием.

Готовлюсь отбивать возмутительный разнос, какая неласковая скотина ей в любовники досталась. Но где я, а где терпеть. Потребность с восхищением ебать красивую мою, подарившую луч света в тёмном царстве, превосходит, так сказать, порог терпимости. Я на такое действо, как такт и благородство не натаскан и не обучен. Гремучее голодное детство и херовые преподаватели отменно постарались. Расшаркиваний и церемоний не признаю́.

Секс между нами может, и грязный, зато помечен монументальным символом на букву Л, а это чувство фильтрует до прозрачности любые телодвижения. Им и оправдываю безобразный разъеб своей органики.

Встречаемся с Каринкой взглядами, перекрестив якобы две пары колющих и режущих шпаг. Скатываюсь на дно её зрачков, расплавленных в черные, золотые слитки. Коварный серотониновый туман сносит голову с плеч. Выпускаю наружу клыки, прихватывая задрожавшую нижнюю губу. Прикусываю чувствительную мякоть, оттягиваю с преследующим ощущением, что фрагмент памятный и заторможенный. Две секунды мотают как все десять, поэтому вполне успеваю посмаковать и втереть в десна бесподобный вкус.

Стройные щиколотки со слепками моих пальцев в процессе вынужденного удержания, Каринка скрепляет на поясницу. Бездумно и бесстыже растирает влажную щёлку там, где сопрягаемся ближе всего. К этому сосредоточению порочности тянет отнюдь не здоровым требованием.

Хотеть и возвращаться к ней, уверен, буду спустя сотку лет. Увековечусь бесплотным духом, но и тогда не отступлюсь от своей веры. Я клятый богохульник, но уже не атеист. Моя религия из новых и имя ей Карина.

Помирать на ней так, блять, с музыкой.

Переменчивая.

Из повергнутой богини в дьяволицу оборачивается, сверкнув глазищами.

Я ж её собой, как под скалой придавил и заставил задыхаться. Оборонительно царапает кривые рассечки вдоль хребта. Сперва оглаживает, примеряясь, как поглубже кожу распороть и забраться вовнутрь. После иссекает из моей глотки рваный хрипучий выдох.

— Рвёт тебя…на части, да? — едко формулирует, однако внятность смазывается.

Стискиваю этот извечно вздёрнутый подбородок, вылизывая голубую вену с концентратом змеиного яда. Удлиняю маршрут, подбираясь ко рту и, прежде чем себя вознаградить засосом губы в губы.

— Раздирает, Каринка, на британские флаги, но и тебе не легче, — дожидаюсь, что моя отъявленная лгунья фыркнет.

Предсказуемо запускает в меня паром своих афродизиаков, распыляя нейротоксин и возбуждение. Мозг -то парализует. Соображать нахуй не вперлось, когда заглатываю взволнованное дыхание и владею с хозяйской агрессией её ртом.

Кто бы ответил, какой в этом процессе толк. Напоминает акт вандализма. Взламываю с губ Каринки печать, погружая язык в её рот, накрывая себя и её непроницаемой сетью про́клятого желания, взять у Змеи всё. Вытянуть. Истребить. Взамен предложить себя.

Бери, блять, и не отказывайся.

Башка от объёма похоти чугунная, но разрази сейчас громом и подключи к вискам клеммы, пропуская несовместимые с выживанием разряды в миллион ампер. Даже тогда не упущу, как Каринка хватается и жмётся. Будто опорой для неё являюсь, во всех смыслах.

Мой ненасытный зверь принюхивается. Распознаёт лакомую затравку, что не всё потеряно. Блуждая по лабиринтам, вот так с нахрапа беру след.

Каринка вскрикивает. Тонко и протяжно встряхивается, пострадав контрастом температур. Освобождаю ненадолго, стащив с неё свою тушу, чтобы разглядывать с высоты полёта.

В комнате прохладно. Оптимальные двадцать пять градусов, а между нами, более двухсот наяривает температура. Змея мокрая, как и простыни под ней. Обессиленной смотрится, сгребая ладошками перекрученные комки постельного белья.

То ли брыкаться заебалась, то ли затаилась. Глаза, как у дикой пумы, свирепые, затмевают собой свет, поэтому свои я на секунду прикрываю, оживляя в ней прекрасного лебедя с двойственным порывом. Ебать, ебать, пока не захлебнётся своими же криками. Второе стремление остатками жести подстегивается. Впиться в её шею и прикончить, высосав из Каринки ароматы, дурящие мою больную башку.

Таращусь голодно. А херли, по-другому не получается смотреть на породистые изгибы. Между её ног особо заклинивает. В спальне полумрачно. Свет ложится широкой полосой из смежной комнаты. Освещает продуманно. Высокую грудь по центру, именно там, где соски в твёрдые шарики скатались. Левый в тени прячется. Правый на обозрение выставлен.

Садитесь к столу. Аппетитное блюдо подано. Отведайте, но не мечтайте, что вам это под силу сожрать и не травануться, вплоть до летального исхода.

Красивая Каринка.

Комок слюны в глотке мощно поступление воздуха перекрывает. Жаль, не успел до неё запастись баллоном. Лёгкие изводит нехваткой.

Сука! Кончина моя невъебенно шикарна.

Нет никакой возможности продышаться в этом густом облаке угарного соблазна. В макушку сразу рубит давлением, едва дотрагиваюсь до складок не столько возбуждённых, сколько после душа раскраснелись.

— Спасибо за дочь, — раздаю связками влажное бурление. Очевидно, чудовище во мне тонет, булькая с пузырями, опускается на дно нутра.

Злость испаряется, а ненависть не приживается в любовной лихорадке. Припадаю ртом к животу, как делал бы, если б все девять месяцев томился в ожиданиях.

Каринку судорожными волнами подбрасывает. Раздаю бесперебойно пекло, целуя или глодая от пупка, замечая попутно, что пирсинга больше нет. Крохотный, почти незаметный прокол остался, отчего впадина выглядит осиротевшей без ослепительного украшения.

Подбираюсь к развилке, уже пылая в жажде похоти. Впиваюсь в изнеженную плоть без детального разбора впечатлений.

Женский запах дразнит. С его терпкостью никакое лимитированное вино не сравнится. Я пьяный вдрабадан, чутка притронувшись языком. Припухший клитор на закуску прихватываю губами. Обсасываю, обожествляя и эту незначительную частицу своей Змеи. Каринка стонет воздухом. Беззвучно шуршит и вплетает пальцы мне в затылок, чтобы придавить. А я, итак, не собирался тормозить раскрутку своего удовольствия.

Проволокой плетёт по венам. Колючее. Нестерпимое.

Галдящие мои демоны ахуевают, потребляя долгожданный сок. Каринка обильно густой смазкой истекает. Тянется будто жидкое хрустальное волокно, шибая по всему телу, как раскалённое лезвие. Принимаю в рот, глотая креплёный состав с ощущением, что накидываюсь чистым виски, превосходящим все сроки моей выдержки.

Пальцами тискаю ягодицы, омывая лицо в порочной купели. Член яро ломит в штанах. Миссия – скинуть с себя тряпьё проваливается, ибо ладони прижарило к бёдрам Каринки. Я к ней буквальным манером прикипаю, задавшись приоритетом лизать, пока не кончит.

Ебаной боли не чувствую. Одержимость захватывает физически под шумные стоны Змеи. Под её дикий танец на простынях, когда накидываюсь ртом. Пальцы проталкиваю внутрь, трахая под акустику импульсивных сжатий, а там и первые спазмы зарождаются. Она как будто ждала, и ей совсем немного нужно, чтобы накрыло оргазмом.

= 32 =

Тягуче.

В конвульсиях оргазма, ударными дозами заполняющим мое тело, вены, заменяющим дыхание. Кровь прекращает течь как жидкость, становясь вязкой плазмой с примесью игл. Естество рвется сотнями дыр. И не залатать эти пагубные пустоты никакими нитками.

Встряхивает множественно, пока, зарываясь пальцами в жесткие волоски на затылке Тимура, шепчу в бредовой панике

Пожалуйста…пожалуйста …пожалуйста…

Не оставляй…Дай еще больше себя…

Его настойчивый язык разрубает клинком мою плоть. Половые губы смяты нестерпимыми поцелуями. Пошлость конкретная сквозит в мокрых звуках. Север обстреливает промежность лаской, против которой любая падшая возвысится.