— Стёр Карину Мятеж, — Север ставит бутылку на стол. К блюду не притрагивается, — Тёлка очень похожая на тебя не справилась с управлением и улетела в кювет. Машина сгорела. Тело тоже. Опознавать будет нечего.

Медленно поворачиваюсь. Наши взгляды встречаются. Две пары в унисон точных выстрелов. Без страхов и упрёков, целимся друг в друга. Тимур меня убивает. Я его мелко царапаю по касательной, не задев ничего важного. Он смотрит со звериной иронией. Само по себе обидно не врезать по демонической ухмылке.

— Быстро ты, — берусь за голову. Дальше истерика долбит. Я не хочу знать. Вдаваться не хочу в детали, кто перенял мою участь, — Тимур, скажи пожалуйста, что она уже была мертва, — на мгновение сомкнув веки, прогоняю весь ужас. Себе я противна и оправданий не подобрать.

До смешного карикатурно держусь на плаву, осознавая дикость.

— Была. Была твоей нянькой, между прочим. И я её не убивал.

Клетка моего тела напряжена, готова либо к бою, либо к падению.

И я сажусь. Не потому, что покорилась. Потому что в этом противостоянии, в этой немой дуэли, есть своя, извращённая страсть. И я не могу от неё отказаться. Даже если она сожжёт меня дотла.

Он садится напротив. Тишина, между нами, не мирная — она давит на перепонки, как глубина в несколько сотен метров. Тимур ест молча, сосредоточенно, орудуя вилкой так, будто это не ужин, а очередной этап зачистки территории. Я смотрю на его пальцы — длинные, сильные, уверенные. Те самые пальцы, что ломали мой телефон и также легко могут сломать мой хребет. Или довести до исступления одним касанием.

В горле застревает ком. Бефстроганов на вид кажется безвкусным месивом, хотя я чувствую аромат специй и подача на плоской квадратной тарелке, смотрится на зависть мишленовским поварам аппетитно.

— Почему здесь? — выплёвываю я вопрос, когда тишина становится физически невыносимой. — Зачем этот дом? Зачем эти детские? Ты играешь в семью, Тимур? Или это декорации для нового вида пыток?

Он не поднимает взгляда. Тщательно прожёвывает кусок мяса, отпивает воды. Каждое его движение превращается выверенный акт садизма над моим терпением.

— Тебе здесь безопасно, — бросает он наконец. — Это всё, что тебе нужно знать.

— Безопасно от Лавицкого? Или от тебя? — я усмехаюсь, и этот звук режет воздух, как бритва. — Ты стёр меня, Тимур. Сделал призраком.

Теперь он смотрит. Прямо в зрачки. Тёмная бездна его глаз затягивает, парализует. В них нет раскаяния. Только холодная, расчётливая одержимость.

— Я сделал тебя невидимой для него, — его голос падает на октаву ниже, становясь опасным рокотом. — Арс не найдёт того, что не существует.

Он встаёт. Резко. Стул скрежещет по плитке — звук, от которого по коже бегут мурашки. Он обходит стол, медленно, как хищник, загоняющий добычу в угол, и останавливается прямо за моей спиной. Его присутствие обжигает лопатки. Я не двигаюсь. Замерла, превратилась в камень, только сердце бьётся о рёбра, как сумасшедшая птица.

Его рука ложится мне на плечо. Тяжёлая, тёплая ладонь сжимает кожу через тонкую ткань сарафана. В этом жесте столько обладания, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты думаешь, я хочу тебя мучить? — шепчет он мне в самое ухо. Его дыхание шевелит выбившиеся пряди волос. — Нет, Карина. Я хочу тебя спасти. Даже если ради этого мне придётся вывернуть тебя наизнанку и перекроить по-своему. А платье... платье тебе больше не понадобится. Здесь тебе не перед кем дефилировать, — подкрепляет слова требовательными действиями, содрав к чёртовой матери с меня белый лоскут.

— Ты не спасаешь, — я нахожу в себе силы развернуться, сбрасывая его руку, и встаю, оказываясь лицом к лицу. — Ты присваиваешь. Помечаешь территорию. Но я не вещь, Тимур. И не твоя ручная тигрица.

Я вижу, как в его взгляде вспыхивает искра тёмная, первобытная. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до критической. Моя грудь в бюстгальтере касается его груди. Я чувствую, как под его кожей перекатываются мышцы. Вдавливается в соски, и никакие преграды не мешают живому жару, клеймить мою плоть. Распаривать естество и брызгать аромату возбуждения в рецепторы.

— Присваиваю, — переспрашивает он, и его рука вдруг взлетает вверх, пальцы жёстко перехватывают мой подбородок, заставляя смотреть вверх. — А разве не этого ты хотела.

— Неправда... — шепчу я, но голос прерывается. Ложь горчит на языке.

— Правда, — отрезает он. — Ты ненавидишь меня за то, что я единственный, кто может согнуть твою гордость. И ты обожаешь это. Обожаешь этот край, над которым мы оба стоим. Хватит выебываться, Змея, и строить из себя порядочную.

Его лицо склоняется ниже. Губы почти касаются моих, но он не целует. Он дразнит. Изводит. Испытывает на прочность мою ненависть и мою жажду.

— Мы невозможны, — повторяю я те слова, что гвоздями вбиты в мозг.

— Тем лучше, — выдыхает он прямо мне в рот. — Возможное не сто́ит того, чтобы ради него рвать жилы.

Он не выдерживает первым. Или это я подаюсь навстречу? Вспышка. Взрыв. Его губы накрывают мои грубо, жадно, со вкусом металла и мяты. Это не поцелуй, это захват заложников. Я вцепляюсь пальцами в его плечи, сжимаю ткань футболки так, что трещат швы. Хочу оттолкнуть — и притягиваю ближе. Хочу закричать — и стону ему в губы.

Страсть, замешенная на ярости, бьёт в голову, как чистый спирт. Мы сносим чашку со стола, она разлетается вдребезги о пол, но этот звук тонет в гуле нашей крови. Его руки повсюду. На моей талии, на бёдрах, сминают остатки одежды, ищут живую, горячую кожу.

В этот момент нет ни Виты в детской, ни потерянного Ваньки, ни Лавицкого, ни разрушенной жизни. Есть только этот рваный ритм, этот острый запах его кожи и моё собственное безумие, окончательно сорвавшееся с цепи.

Я лечу в тартарары. И самое страшное. Мне больше не хочется цепляться за край.

Он отрывает меня от пола одним резким движением, как будто я ничего не вешу. Моя спина ударяется о холодную поверхность кухонного острова. Гранит леденит кожу сквозь тонкую ткань. Я задыхаюсь, но не от боли. Бешеный, животный восторг выжигает всё остальное.

— Ты думала, сможешь убежать? — его голос хрипит у меня в ухе, пока его руки обхаживают, раздирая кружевные ленты в лоскуты, — Ты думала, привезу тебя туда, где меня нет?

Я не отвечаю. Вцепляюсь ему в волосы, тяну, заставляя его поднять лицо. Хочу видеть его глаза в этот момент — эти тёмные, бездонные колодцы, в которых тонет всё, включая мой рассудок. В них нет нежности. Только голод. Тот самый, что пульсирует и во мне, разрывая изнутри.

— Я бы никогда с тобой, если бы у меня был выход, — выдыхаю я прямо ему в губы. И это не ложь. Это самая чистая правда, которую я когда-либо говорила.

Он усмехается коротко, беззвучно. Одними губами насмехается, срывая бюстгальтер, и холодный воздух кухни обжигает кожу.

— Знаю, — говорит он просто. И его рот находит мою грудь, зубы сжимают сосок не ласково, а с почти болезненной требовательностью.

Я выгибаюсь, стон застревает в горле. Вся моя кожа горит, каждый нерв оголён и кричит. Это не любовь. Война, доведённая до точки кипения, где уже не понять, где заканчивается борьба и начинается слияние.

Запускаю руки Северу под футболку. Трогаю в горячке шрамы на его теле старые, белые, рассказывающие истории, которых я никогда не узнаю. Мои пальцы скользят по ним, ощущая выпуклости ткани, и где-то в глубине сознания проносится мысль: мы оба изранены. Мы оба сломлены. И, возможно, только так. Прижигая раны друг друга этой адской страстью, мы можем хоть на минуту забыть, как это — истекать кровью в одиночку.

Он вгоняет в меня член резко, без предупреждения, заполняя собой всё пространство, всю пустоту, что копилась месяцами. Больно. Сладостно-больно. Я впиваюсь ногтями ему в спину, оставляя красные полосы, метки. Мои. Он мой в этот миг так же, как я его. В этом безумии нет хозяина и пленника. Есть только два тела, два духа, столкнувшихся в смертельной схватке, из которой никто не выйдет победителем.