= 24 =

Просыпаться с ощущением, будто упоролся помятой рожей в треснувшее лобовое стекло. С последовательностью вылетаешь на капот и вспарывает брюхо об изуродованную железную крышку, по самое не балуй. Так что, когда растираешь харю, пытаясь перевести себя в реальное измерение, ободранные до кровищи ладони уже не чувствуешь.

Ночевал в тачке. По наитию, поддавшись рефлексам, пришвартовался к коттеджу, как к пресловутой гавани.

Вчера, сегодня, завтра – однохуйственно и стабильно, что уже радует. Как и пейзажи местности, но это пока не доходит до нейронных связей, что именно здесь ты обрёл надежду.

Здесь её и проебал, оморочившись фам фаталити*.

Манипулировала мной Каринка, но дважды не поведусь на её завуалированные мольбы.

Сам нихера не вдупляю, что за прогорклая масса скопилась и как её выхаркать. Зависимый. Фанатею от Карины Мятеж, подсасывая её фантомное присутствие в салоне.

Её запах запрещённый транквилизатор, который я добровольно загружаю в лёгкие. Я знаю этот аромат наизусть, он въелся на подкорку, проник через мои трещины. Сухую глотку раздражает, питая иллюзорной свежестью, будто глоток родниковой воды.

Ярость всё ещё жгучая. Дурь криповая по жилам носится. Прорывным огнём, как из брандспойта шарашит всё тело, припекая нещадно гнойники. И вся моя шкура кипит. Волдырями незримыми набухает. Ебучий крематорий организуют запертые эмоции,стеснённые в неудобстве с самовывозом истлевшей туши, . Без выхода вовне начинка распирает.

Мне некуда её деть, а поласкает мощно. Проблема не решается методом забыть и слать всё нахуй.

Хронически отягощённая помешанность на женщине. И оно, мать твою, не лечится. Пытаясь из себя Каринку иссечь, оно разрастается куда обширней. Собственный убитый разум четвертует, натягивает на дыбу, потом к чертям разрывает плоть.

Надеялся вышибить напряжение, а получилось с точностью наоборот. Вкусив крохотную дозу обезболивающего, организм требуется закинуться снова. Повысить порцию. Употреблять в затяжном режиме. Постоянно и внутривенно.

Ебаная органика устраивает саботаж, подкидывая лихорадочные обрывки, как трахал Каринку на этом самом кресле. Или она трахала меня, а под соблазнительной оболочкой моей прошаренной ведьмы часовой механизм тикал, запуская обратный отсчёт. После и взорвала, раскромсав словами.

Мне бы она ребёнка не подарила. Дети они в действительности дар и их беречь надо, пуще самих себя, а я сына подставил и не перестаю хлыстами самобичевания себя обхаживать.

Нельзя было его бросать.

К паршивой и гнобящей боли я привык. Я с ней повенчан. Просто не мазохист, чтобы терпеть больше, чем способен выдержать.

Что нас не убивает, делает сильнее.

Карина …Каринка…Красивая моя Змея.

Она моя. Какая бы ни была. Как там, блядь. Не отрекаются любя.

Люблю же суку.

Обхаживаю тенью.

Адские мучения преследуют, когда ни себе ни людям. Когда обеляешь самую непроглядную тьму. Когда белых пятен нет, а ты убеждённо себе твердишь, что дальтоник. В конце концов, веришь, чёрное становится белым и его ещё можно спасти, нужно только вложиться сильнее.

Бочка с порохом детонирует в черепной коробке. Кость остаётся целой, но разлитые спазмы от висков воль шеи сигнализируют, что хребет занемел после длительного пребывания в одной интересной позе. Скрючившись пополам, лбом, упираюсь в рулевое. Отдирать слипшуюся кожу от кожи относительно и неприятно.

В зеркало проверяю, насколько помятой выглядит рожа, но это пустяки в сравнении с застоями в мышцах.

Выползаю из тачки, частично протрезвев, вдыхая ароматы смердящих сладкими благовониями цветочных кустов. Облагороженная растительностью долина и миленькие коттеджи. Как бы прекрасно и не отменяет неких нюансов. Моё нахождение в этой идиллии чужеродное. Коварное вторжение в чью-то сказку.

Посёлок за городом из новых. Дамир своей матери на юбилей презентовал. Вырвав Каринку из-под опеки своего папаши Германа Стоцкого, по наивняку пытался её и Ваньку спрятать, пока готовил документы для отъезда в Лондон. Но Змее это нахер не впёрлось. Она крутила туманные схемы, чтобы потом отвести от себя и Лавицкого подозрения, спихнув камень вины на мои плечи.

Каринка не подозревала объемность моей мании по ней. Призналась бы честно, я и так бы её шикарную задницу прикрыл и поспособствовал сокрытию улик.

Убивает не это. Шмаляет беспрерывно, что растоптала, будто я кусок грязи. Отряхнулась — и гуляй себе дальше. Молись своим богам, и грехи простятся.

Возмездие себя исчерпало. Перестало быть стимулом. Одержимость вошла в стадию, когда несёт вернуть Каринку. Утомило честное слово с изнуряющей пустотой в грудине шататься. Она одна-единственная обладает способностью заполнять бездонные отсеки в грудине. Распоротые швы сращивать. Дарить покой. Кроме Змеи мне ничего не нужно.

Лавицкий просто так её не отпустит. Возможно, ересь, а может быть чуйка чувствительно сканирует, что Арсений в схожей зацикленности держит Карину при себе. Что-то такое ей вешает на уши, отчего она не вправе отказаться.

Потому что не устаю впрягаться в мозговые штурмы и разбираться. Каринка жаждала свободы, а получается, живёт в тисках. Отсюда следует, что ей не выдали альтернативы и разрешения летать самостоятельно.

Прикуриваю первую сигарету, ощущая сквозонувший в полость дым отличительно едким. Отсыревший табак чадит, разлагаясь кислым суррогатом на языке, но додавливаю никотин, уже по привычке, зажав фильтр челюстью. Непрерывная зубная боль оттого, что свожу лицевые мускулы слишком крепко. Стараясь держать фейс беспристрастным. А страсти бурлят, будто серный коктейль, едва настырным взглядом обвожу бежевые стены и залитые восходящим солнцем окна.

Не приноровлюсь к понятию, что живёт в этом доме кто-то другой. На само здание похую. Для меня определение дома привязано к конкретному человеку. К Каринке, да. Слияние родственных грязных душ.

Смешком сгоняю с лица псевдолирический экзорцизм. Изгоняет моих бесов, когда погружаюсь в штиль. Развожу сопли, думаю о создании семьи. Такой, как у меня и Каринки не было. Такой, когда лучезарно чисто понимаешь, принимаешь друг друга. Традиционно, примитивно и тупо вместе наряжать сраную ёлку по Новый год.

Это даже забавляет.

Протоптав дорожку до калитки, останавливаю себя на полпути. Матушка Вавилова хорошая женщина, но что-то не пускает долбиться к ней на чаек, чтобы внутри дома осмотреться и по новой сковырнуть до мяса нутро.

С промедлением поворачиваюсь, пробуриваю пятками, видимо, нефтяные скважины. В затылок ударяет удивлённый всхлип, потому пойманный с поличным, даю обратный ход.

Не всем позволительно напоказ выставить, насколько я поехавший отмор. Лыблюсь дружелюбно, закостенев тушей до момента узнавания.

— Тимур, бог ты мой. Ты как здесь и…Проходи, я в церковь собиралась за нашу Евушку свечку поставить, чтобы внуки родились здоровыми. Я же бабушкой стану, — такой поток излияний - полная неожиданность.

Абсурдность спешно зашкаливает. Алёна Юрьевна прекрасная мать, когда ещё без оперения с Дамиром скитались лет в шестнадцать, мне от неё тепла и заботы перепадало, но как выразиться -то. Подростковый максимализм мешал принимать подачки и прикормы. С этими чистосердечными проявлениями я всегда на ножах, чтобы не привыкать, затем паскудно себя не чувствовать. Проще сознаться, что недостоин и сохранять дистанцию. Так оно верняк, обходиться без душеебательных драм.

Но походу та самая драма, разворачивает сценарий у меня на глазах. Женщина роняет пару слезинок, вытирая их носовым платком.

— По делам здесь. На минутку остановился. Припоминая, что где-то в этом районе Дамир вам гнездо свил и не ошибся, — увожу свой косяк под меланхолию.

Эффект до дикости тревожный. Стопор вяжет по корпусу, как, блядь, в плотную мокрую простыню пеленает. Алёна Юрьевна благодушно ко мне бросается в обнимку. Чем ей ответить в упор не дохожу, так и стою, как пришибленный в стойке смирно. Руки по швам.