— Адвокат ничего нового не скажет. Двенадцать эпизодов полновесом тебя топят. Следствие подняло все нераскрытые, похожие убийства и шьют к делу. Один важный меценат задействовал до хрена ресурсов, чтобы сгноить тебя пожизненно, — внешне по Вавилову не скажешь, что он с десяток сужилий распорол, пытаясь меня вытащить.

Если не выходит, соответственно, против жопы рвёт кто-то выше и сильнее. Лавицкий, вряд ли, по нынешним меркам он на мели.

— Кто?

— Мирон Проскурин.

Имя вообще ни о чем не говорит.

— Зачем?

— До того, как откинуться, твой папаша с ним тесно переплетались в бизнесе. Сомневаюсь, что мстит, скорее поступила просьба вмешаться. Глянь в папку, только Тим, постарайся сдерживаться. Официальных возможностей тебя вытащить у нас нет, есть альтернативные, но на воплощение нужна тщательная подготовка и время. Если тебя по взыгравшей шизе грохнут, помочь будет нечем, — придерживая кожаную облогу, трактует наставления как сосунку.

Усмехаюсь резво. Не перспективно, однако занимательно излагает.

— Что там? — хмуро пялясь на толстую папку, подозреваю, что стимул выйти на свободу мне не понравится, а в точности разъебет остатки здравости и мысли замешает в крутую кашу.

Дамир устраняется от пояснений и, сука, я его знаю как облупленного с шестнадцати лет, когда мы ещё заморышами по улицам шатались. Молчит, выровняв фейс в непроницаемый кирпич, тогда нужно готовиться, что ломанет под дых. Двигает собрание сочинений в картинках, нарытые по нашим каналам. Пачку сигарет толкает по столу, зная, что мне понадобится.

Апперкот бетонной сваи на левую половину грудины приходится. Зажигаю сигарету. Затягиваюсь. Не дым ест глаза, а соль веки разлагает. Ебучая копоть изнутри поднимается, как будто подошвой по трухе с костями всадили. Пыль столбом и зарево огня.

С первого снимка меня ментально на колени роняет и начинает шмонать сердечными пинками. На фото Каринка в свободном платье. Просторная ткань не мешает рассмотреть живот. Выпуклый и слишком большой в сравнении с её изящной, без грамма лишнего веса фигурой. Прожигает взглядом. Вспышкой искрит, пуская по моим проводам несовместимый с существованием разряд. Вот именно, что существую ни здесь. Ни этой ебучей комнате, а там, где она дарит объективу счастливую улыбку, придерживая то маленькое внутри неё, что появится на свет.

Прикидываю сроки и сходится, тогда ей через месяц рожать. Прощаю ей предательство и смерть. Рядом хочу оказаться, потому что не отпускало. Она мне снится беременная. Как наяву чувствую ладонями шевеления чада, потом Каринкин голос слышу…

Север, у нас дочка будет…Виталия…Вита…

Она твоя, Север. Я твоя навечно…душей и телом…

Разгоняет мрак, чтобы потом разбудить адской болью в сердце. Вернуть в затянутый кошмар и раствориться. Запаха лишить. Тепло забрать. Без змеи же, как червь на сатанинских вилах корчусь. Башкой в котёл серного варева, потом о стену череп разношу.

Моя?

— Ребёнок не твой, — Вавилов режет по живому. Кровь бешеная ударяет в голову, — Там ниже документы, подтверждающие искусственное оплодотворение. Мать Карина Лавицкая. Отец…

— Договаривай, блядь, — металлическим хрустом требую. Связки корёжит сухой и сжигающей субстанцией. Болевой паралич ослепляет и поражает слух.

— Отец не ты, Тимур. И это всё, что нужно знать. Я призываю запустить мозги и не просирать шанс из-за шлюхи. Твоя Карина дорого обошлась. Эта хитрая шлюха тебя поимела, поэтому забудь. Можно к херам убиться, но ничего не изменится. Сколько можно ебаться лобом в одну и ту же стену? М-м-м? Не умеешь выбирать баб, тогда трахай тех, кто честно признается, что раздвигает ноги за деньги и не будет проблем.

Много мне не надо. Зверею моментально. Швыряю стул. Дамир отклоняется, и ебучий табурет пролетает, не задев его. С грохотом о стену крошится. Морщусь, осознав, что выпад непростительный.

Извиняться и каяться не в состоянии, когда нутро ревёт и кровью харкает.

— Пошёл нахуй и не приходи больше, — лязгаю свирепо.

Свирепая буря покрывает мглою. Токсины зашкаливают. Черным -чёрно вокруг. Толкаю в грудак, заскочившего на шум Лисовца. Он так и корячится в проёме. Ни хера не видя и не слыша, перешагиваю через него. Пачку сигарет бессознательно комкаю, надрывая жилы, чтобы молча перетерпеть. Не рычать и камень не грызть.

Карина, мать твою!

Змея!

До камеры, как ужраный укурок в пелене кровавой дохожу. В спину кричат и угрожают, а я на самом деле жду, когда отщёлкнет курок и полоснёт автоматная очередь. Положит, блядь, конец существованию.

Ебучую дверь в душевную дрочильню открываю. На моей кровати сидит неопознанное тело в штатском. Ладно бы в тюремной робе, так сошёл за заблудившегося среди душегубок и душегубов.

— Номера в отеле перепутал. Нахуй исчез с горизонта! — гаркаю, разнося скрежет в образованной тишине.

Этот встаёт, распахнув куртку, светит ствол с глушителем, закреплённый на поясе. Вероятно, для серьёзного разговора прислали. Ошибётся, как пить дать, что трухну и скину ему карты на стол. Не смерть меня подстерегает, я её призываю на бой. До этого костлявая матушка проигрывала и непослушный я гуляю по земле.

— Моему хозяину страшно нетерпится получитьВЗАИМНОСТЬот одной девушки, а она поставила условие. Я пришёл тебя убить, но не особо хочу купаться в кровавой бане, так что предлагаю самостоятельно залезть в петлю. Что скажешь? — самоуверенный говнюк, лавирует скучающим тоном, но отмечаю, без удовольствия к расправе относится.

Ему, как и мне похуй на заказ.

— Кто прислал тебя, потерянный? — в видимом затишье подхожу к раковине, чтобы горящую харю сполоснуть. Охладить потрёпанные вены и потом уже сцепиться с наёмником.

— Меня Давлат зовут. Хозяина Мирон Проскурин. Карину Мятеж я своими глазами не видел, но, по словам босса, очень красивая женщина. За таких кучу бабла отвалить не жалко. Да и трупами можно не церемониться, — двигает с отстойным равнодушием в спину.

Соображаю быстро. Реагирую стремительно, отдавая своим голодным братьям бесам бразды контроля. Побеждать не планирую, выживать тоже. И лишь один инстинкт рулит – убивать.

= 18 =

Настоящее время…

Мясистые облака фильтруются через тонировку на стекле. Ветер гонит их по кристально голубому по небу. Багряным золотом солнце льёт свой яркий свет. Я без солнцезащитных очков, но ослепительные лучи не ранят. Смотрю в упор, даже не помышляя моргнуть и прикрыться веками. Стена внутри выстроилась за секунду, отгораживая от внешних раздражителей.

Бьюсь. Царапаюсь. И никак мне не прорваться через монолитные блоки эмоций, стирающих в порошок.

Как было тогда…с нами…

Как будет сейчас?

Время потеряло объективность, перестав быть судьёй и капать на переплавленные нервы. Перестало стучать молотом в виски. Ведь приговор мне вынесен разбитым сердцем. Осколками расколото, как ваза, но, по правде, это был сосуд, полный веры и ожиданий, которым не суждено воплотиться. Пространство застыло воском догоревшей свечи. Я недвижима и обескровлена.

Тимур...Север...

Он совсем рядом. Осталось протянуть руку и коснуться.

Его жестокие слова меня убили. Взглядами глубокой ярости и ненависти распял, будто обстреляв копьями. Поэтому сижу, вжавшись в кресло, представляя собой пустую оболочку без души.

Мысли только об одном. Чем наполнить внутренности. Что залить в сосуды, чтобы дать Аиду отпор.

Возвращаю глаза к зеркалу заднего вида. Ведь одного запаха Тимура, поглотившего салон, да и меня заодно прихватил за компанию на прогулку по тёмным лабиринтам разума или воспоминаний. Уже не важно, где и как я провела долгие минуты. Длились они под знаком бесконечности.

Руки на коленях стискиваю в кулаки, убеждаясь в реальности себя само́й и Севера. Шорох его одежды. Тихий скрип кожаной оплётки на руле, подсказывают, что сжимает жёстче, чем нужно для вождения.