Я считаю, что макиавеллиевский реализм – реализм этого второго типа. Обоснование такого суждения – другая важная задача данной книги. Реализм этого типа я называю «утопическим реализмом»[12]. У данного термина есть две основные коннотации. Первая и более общая дает понять, что речь идет о реализме, который способен «видеть» то, чему еще нет места (ou-topos) на поверхности политической действительности, но видеть это не в качестве «скрытой сущности» (такой реализм строго антиэссенциален), а как нереализованную в настоящем возможность. Вторая коннотация акцентирует способность данного вида реализма «вобрать» в себя утопию в специальном значении этого понятия, а именно – перформативную утопию, и показать то, как она «работает» в реальной политике в качестве одного из мотивов и ориентиров действий людей.

Однако рассмотреть характер макиавеллиевского реализма невозможно, не затрагивая другую тему – его понимание морали и ее отношения к политике. Чрезвычайно распространенное представление об этом отношении состоит в том, что реализм Макиавелли как таковой и образован путем разведения политики и морали. Как емко и точно выразили данное представление Карл Маркс и Фридрих Энгельс, у Макиавелли (а также у Гоббса, Бодена и др.) «теоретическое рассмотрение политики освобождено от морали, и, по сути дела, был выдвинут… постулат самостоятельной трактовки политики»[13]. Реализм, как считается, и заключается в «освобождении» политики от морали, вследствие чего первая предстает в качестве «самостоятельного» явления. Вместе с этим происходит и «освобождение» политического мышления от утопизма, который ведь, как полагают, и заключается в ожидании и требовании подчинения политики моральным принципам и правилам[14].

Я категорически не согласен с такой трактовкой макиавеллиевского понимания связи морали и политики. И дело не только в том, что сочинения Макиавелли переполнены моральными суждениями и оценками[15]. Важнее то, что эти суждения, как и основополагающее для его реализма требование исходить из «настоящей правды вещей», продиктованы озабоченностью о нравственном состоянии современного ему мира, о том, что он предстает миром порока – в сравнении с античным миром добродетели, и этот контраст между ними представляется Макиавелли «яснее солнца»[16]. Вся политическая проблематика Макиавелли обусловлена этой «ясностью» и вытекает из нее. В центре ее вопрос: если, в самом деле, «без… честности не может быть ничего путного»[17], то каким образом и при каких условиях в мире порока все же может возникать нечто «путное», скажем, может воцариться порядок в разорванной феодальными распрями Романье – и это благодаря действиям абсолютно порочного Цезаря Борджиа – или даже могут быть достигнуты объединение и освобождение Италии. Макиавелли, как представляется, не разделяет мораль и политику. Напротив, он, низводя мораль с потусторонних реальной жизни людей горних высей, встраивает ее в политику, показывает, что она делает или может делать в политике, как в ней могут возникать морально значимые результаты, даже если они – непреднамеренные следствия действий эгоистов и властолюбцев, почему мораль может обязывать и законченных циников, каким образом добро и зло переходят друг в друга[18]. Одна из центральных задач данной книги – привести доводы в пользу такого понимания связи морали и политики, не имеющего ничего общего с имморализмом, а, напротив, позволяющего прояснить онтологию присутствия морали в реальной политике.

Наконец, еще один момент, с прояснения которого начнется основная часть данной книги: кому адресованы тексты Макиавелли? Интерпретация адресата исходно сообщает то или иное направление исследованию каждого из приведенных выше основных для данной работы вопросов. К примеру, если мы согласимся с известной позицией Джудит Шкляр относительно того, что утопия по определению есть выражение ценностей и озабоченностей (concerns) интеллектуалов и что она поэтому адресована именно им, а не малообразованным господам или крестьянам[19], то сама предложенная нами концепция перформативной утопии лишается всякого смысла и становится невозможной.

Адресат текстов Макиавелли, конечно, может интерпретироваться по-разному, если не сводить этот вопрос к теоретически малозначащим посвящениям соответствующих текстов сиятельным и вельможным персонам, и мы рассмотрим ниже некоторые из таких интерпретаций. Но среди них есть одна, весьма популярная как у исследователей, так и в кругах широкой публики, против которой нам приходится решительно возражать хотя бы потому, что она делает невозможным движение мысли по всем трем предложенным нами направлениям – к перформативной утопии, утопическому реализму и онтологии морали в политике. Речь идет о той интерпретации, согласно которой тексты Макиавелли – и его «Государь» в первую очередь – есть не что иное, как сборники советов или наставлений власть имущим, а самого его изображают в качестве политконсультанта, если пользоваться нашей современной терминологией.

С возражений против такой интерпретации адресата текстов Макиавелли мы и начнем.

Завершая же введение, нам остается сказать лишь то, что данную книгу не следует рассматривать в качестве очередной экзегезы сочинений Макиавелли. Конечная цель работы – не выяснение «истинного смысла» изречений Макиавелли, а введение в обиход и до некоторой степени апробация понятий «перформативная утопия», «утопический реализм» и «политическая онтология морали». Другое дело, что наследие Макиавелли – неисчерпаемый ресурс и мощный стимул размышлений над этими сюжетами.

В одном из своих писем Макиавелли формулирует примечательную максиму: «Никому не давать советы и не пользоваться чужими советами, кроме общего совета каждому – следовать велениям души и действовать смело»[20]. Трактовка сочинений Макиавелли как примеров политконсультирования вообще-то должна была бы начинаться с толкования этой его максимы. Но почему «никому не давать советы»?

С одной стороны, потому, что советы как апелляции к нравственному разуму, как увещевания быть добрым, справедливым, великодушным, правдивым и т. д. не имеют для него никакого смысла – люди реально движимы своими привычками и страстями, даже если последние принимают форму, пользуясь излюбленным выражением XVIII века, «просвещенного интереса». Потому, что «люди не руководствуются (нравственным. – Б. К.) разумом», как выражался Франческо Гвиччардини[21] и как мог бы сказать и Макиавелли, подводя итог собственным наблюдениям. Как минимум, это означает полный разрыв с популярным в Средневековье и продолжавшимся в эпоху Ренессанса литературным жанром «княжеских зерцал», которые действительно представляли собою собрания нравственных советов и наставлений, адресованных власть имущим. Сама возможность продолжения традиции «княжеских зерцал» в эпоху Ренессанса обусловливалась тем, что «гуманисты» по-прежнему обращались к князьям как к человеку вообще, пусть и наделенному властью, хотя и понятому уже в качестве не только «носителя разума», но и потенции безграничного совершенствования[22]. В этой логике уже во времена Макиавелли Джованни Понтано в своем «Государе» (1493) обращается к герцогу Калабрийскому Альфонсу так: «Человеку, а человеку, стоящему у власти, особенно…»[23]. И далее следуют нравственные наставления.