Рецензенты:

О. В. Гаман-Голутвина, член-корреспондент РАН, доктор политических наук, зав. кафедрой МГИМО МИД России, профессор НИУ ВШЭ, президент РАПН.

М. М. Федорова, доктор политических наук, руководитель сектора истории политической философии Института философии РАН.

© Борис Капустин, 2026

© Издательство Института Гайдара, 2026

Данная книжка – попытка вытянуть одну ниточку из тугого клубка тем, наблюдений, прозрений, парадоксов или даже противоречий, иронических замечаний, исторических экскурсов, страстной риторики и многого другого, что образует интеллектуальное наследие Макиавелли, – ниточку утопизма. Однако само ее обнаружение в этом клубке кажется, по крайней мере, проблематичным. Разве не известно, что Макиавелли – жесткий реалист? Более того, он давно причислен к сонму «канонических» классиков политического реализма, наряду с Фукидидом, Августином Блаженным, Гоббсом, Юмом, Ницше, Максом Вебером…[1] Наконец, разве не пишет он сам со всей определенностью, что ему представляется «более верным искать настоящей, а не воображаемой правды вещей. Многие измыслили республики и княжества, никогда не виданные и о которых на деле ничего не было известно. Но так велико расстояние от того, как протекает жизнь в действительности, до того, как дóлжно жить, что человек, забывающий, что делается ради того, что дóлжно делать, скорее готовит свою гибель, чем спасенье»[2]? Реализм и утопизм не только «здравому смыслу», но и многим исследователям, в том числе – наследия Макиавелли, видятся антиподами. Между ними, пишет Э. Харрис Харбинсон, царит «извечное напряжение [как] между двумя полярно противоположными подходами к этим (политическим, социальным, экономическим. – Б. К.) проблемам – подходом «реалиста» и подходом «моралиста»»[3]. Следуя таким путем, можно прийти к уже совсем радикальному выводу о том, что «Макиавелли в своих произведениях впервые (sic!) в истории европейской политической мысли совершил переход от утопизма к реализму»[4].

Разумеется, данная книга – не первая попытка обнаружить и описать утопическую составляющую политической мысли Макиавелли. Этим занимались теоретики калибра Антонио Грамши, Луи Альтюссера, Фредрика Джеймисона, Ганса Моргентау…[5] Продолжается разработка этой темы и современными авторами – при всех различиях между ними, как, впрочем, и между упомянутыми выше «классиками», в понимании и реализма, и утопизма, и того, как они предстают в трудах Макиавелли[6]. Однако при всей значимости полученных этими исследователями результатов, которым мы, несомненно, отдадим должное, остаются не вполне понятными природа того, что получается благодаря скрещению реализма и утопизма, а также то, каким именно образом Макиавелли производит такое скрещение. Остается недоумение, которое ярко выразил Л. М. Баткин применительно к «загадочной» 26-й главе «Государя», не случайно оказывающейся в центре почти всех дискуссий об утопизме Макиавелли: «Несколько поколений исследователей стараются взять в толк, как мог этот беспощадно трезвый аналитик уверять, что итальянцы… все готовы объединиться вокруг „нового государя“, лишь бы он поднял знамя. Как мог этот автор, холодно говорящий дело, пренебрегая всякими там сантиментами и красотами, прибегнуть к пламенной риторике? …Политические иллюзии, неосуществимые прожекты – у Макьявелли?!»[7].

В самом деле, если «Воззвание об овладении Италией и освобождении ее из рук варваров» (26-я глава «Государя») – «прожект», то это, бесспорно, провальный «прожект». Примечательно, конечно, то, что никто не понимал его провальность отчетливее и проницательнее самого Макиавелли (как реалиста). Накануне начала войны Коньякской лиги (в которой, кстати, «объединились» всего четыре итальянских государства, а главной военной силой выступала Франция), он в отчаянии пишет Гвиччардини: «Короче, мой вывод таков, что здешняя банда (речь о властях Флоренции. – Б. К.) никогда не совершит что-либо достойное и смелое, ради чего стоит жить или умереть. Я видел столько страха в гражданах Флоренции и нежелания сопротивляться кому-либо, кто готовится растерзать нас, и у этого вывода нет исключений»[8]. То есть ни малейших иллюзий насчет готовности Италии объединиться, как и ее политической и военной дееспособности, у Макиавелли нет. Не было их и в период написания «Государя»[9].

Не вправе ли мы предположить на основе вышесказанного, сохраняя веру в жесткий реализм Макиавелли, что в «Воззвании» нет ни «иллюзий», ни «прожектов»? Что все содержащиеся в нем утверждения о готовности Италии «стать под чье-нибудь знамя, лишь бы нашелся человек, который его поднимет», о том, что никогда и никому «обстоятельства так не помогали, как сейчас нам», что в деле освобождения и объединения «не может быть больших трудностей», коль скоро в Италии «нет недостатка в (человеческом. – Б. К.) материале, которому можно придать любую форму», и т. д. и т. п.[10], есть нечто совсем иное, чем «иллюзии» и «прожекты». Если так, то что же они такое?

Я назову такие продукты мысли перформативными утопиями. Они – собственные порождения того же жесткого реализма в момент перехода его как теории в практическое политическое действие. Они есть, так сказать, механизмы такого перехода. Понятно, что в одних ситуациях такие механизмы «срабатывают», а в других – нет. Они не «сработали», к примеру, в Италии периода Чинквеченто, но «сработали», скажем, в период Американской революции или – в иной инкарнации – в Рисорджименто. Рассмотрение перформативных утопий – центральная задача этой книги.

Но если перформативные утопии есть плоть от плоти (определенного типа) реализма, то нам придется уточнить и это понятие. Мы уже знаем от Макиавелли, что реализм имеет дело только с «настоящей правдой вещей», а не с «воображаемой правдой». Последняя и есть «иллюзии» или выдавание желаемого за действительное, когда первое и не предназначено для перехода в практику, не представляет даже потенциальных способов своей материализации и не интересуется ими. В этом смысле «воображаемая правда» действительно – противоположность перформативной утопии. Но что понимать под «настоящей правдой вещей»? Это – то, что только «есть» как наличное здесь и сейчас, что видится «невооруженному глазу» любого наблюдателя? Это, так сказать, «факты» – в их простом позитивистском понимании? Или это «есть» нужно брать вместе со становлением, с потенциями и тенденциями изменения, которые далеко не всегда «видимы» в наличном на «поверхности» действительности, но которые тоже «бытийствуют». А если становление, потенции и тенденции, – тоже часть реальности, причем очень важная ее часть, то не следует ли далее сказать, что действия людей и то, что их мотивирует, направляет, делает «понятными» и потому увязываемыми с действиями других людей, т. е. представления, устремления, картина мира с присущими ей разграничениями возможного и невозможного, мыслимого и немыслимого, желанного и нежеланного, должного и недолжного и т. д., – также есть составляющие реальности? И не является ли реализм, знающий только «факты» и упускающий их динамику и то, что ее обусловливает, воистину иллюзорным? И, напротив, не реалистичен ли только такой реализм, который способен видеть и признавать и то, чего (еще) нет на «поверхности» общественного бытия[11], но к чему «идет дело» или, точнее, то, что может быть? И уж коли нечто только может быть, то такому реализму должно быть ясно, что это произойдет, если произойдет, не в соответствии с некими (воображаемыми) «законами», провиденциальными, экономическими или «развития человеческого разума», а в силу меняющихся обстоятельств, ситуативно, в логике перестраивающихся соотношений и конфигураций общественных сил.