Тесное казарменное помещение. На стенах – плакаты советских спортсменов. Из радиоприёмника хрипит последний хит Пугачёвой. Молодые солдаты валяются на железных койках – кто чистит сапоги, кто пишет письмо, кто тупо уставился в потолок.

ДМИТРИЙ ВОСКРЕСЕНСКИЙ (19) – красивый, темноволосый, невозможно молодой – сидит на своей койке, выводит письмо аккуратным, старательным почерком. К стене рядом с ним прилеплена ФОТОГРАФИЯ: пухлый малыш, хохочет, на голове – нелепая вязаная шапка.

Сосед по койке СЕРЁГА (19) перегибается к нему.

СЕРЁГА

Опять жене строчишь?

ДМИТРИЙ

(не поднимая глаз)

Это сыну.

СЕРЁГА

Ему год, Дима. Он читать не умеет.

ДМИТРИЙ

(улыбаясь)

Когда-нибудь научится. Хочу, чтобы знал – у отца был красивый почерк.

Серёга смеётся. Дмитрий дописывает. Аккуратно складывает письмо. Убирает в конверт. Смотрит на фотографию.

ДМИТРИЙ

(тихо, фотографии)

Скоро приеду, Кеша. Потерпи.

Он касается фотографии кончиком пальца. Малыш на снимке смеётся, глядя куда-то за кадр. Дмитрий улыбается. Молодой отец – невозможно молодой – тянется к сыну, которого больше никогда не обнимет. Этот образ застывает.

ВЗРОСЛЫЙ КЕША (З.К.)

Он так и не вернулся. И письмо не отправил. Я узнал об этом тридцать лет спустя. К тому времени у меня самого уже была дочь. И тогда я понял.

СМЕНА КАДРА:

ТИТР: «20 августа 1986 года. 5600 километров от Москвы.»

Та же база. Глухая ночь. Пустынный гарнизон на китайской границе. Колючая проволока растворяется в тумане. Казармы вжимаются в землю. Ветер воет над пустотой.

ТИШИНА. Где-то лает собака. И вдруг —

Одиночный ВЫСТРЕЛ разрывает ночь. За ним – второй. Потом – хаос. Вспышки дульного пламени стробоскопом вырывают из темноты перепуганные молодые лица. СОЛДАТЫ мечутся в темноте, кричат, спотыкаются друг о друга. Начинает выть сирена.

В суматохе мелькает ДМИТРИЙ – он выскакивает из казармы в нательной рубахе. На груди расцветает кровавое пятно. Потом – на плече. Потом – на боку. Он тянет руки вперёд, в пустоту, и падает.

ОФИЦЕР выкрикивает приказы, которые никто не выполняет. Солдаты тащат тела. Кто-то кричит: «Медика!» Крик обрывается.

Дым. Ветер. Туман. Тишина.

Вдали потрескивает рация – жестяной голос зачитывает сводку, которую некому слушать. Ветер крепчает, неся над плацем пепел и запах кордита. На дорожке между казармами лежит одинокий ботинок – зашнурованный, ещё тёплый.

Рассвет. Серый свет сочится сквозь туман, как разбавленная кровь. САНИТАРЫ прибывают в крытом грузовике – слишком поздно для всех, кто имел значение. Они несут носилки с бюрократической слаженностью людей, которые делали это раньше и будут делать снова.

СМЕНА КАДРА:

Люминесцентный свет. Кафельные стены. Запах формалина и казённого мыла. На стене тикают часы. Это единственный звук.

НИКОЛАЙ ТИМАНОВ (55) – обветренный мужчина с мозолистыми руками и выправкой человека, всю жизнь проработавшего на воздухе – стоит перед телом, накрытым белой простынёй. Челюсть стиснута так, что мышцы на шее выступают канатами. Кепка в руках.

ВОЕННЫЙ ЧИНОВНИК (за 40, скучающий, деловитый, проделывавший это сотни раз) держит планшет с бумагами.

ЧИНОВНИК

Тиманов Николай Петрович? Вы прибыли для опознания тела рядового Воскресенского Дмитрия Анатольевича?

Николай кивает. Один раз.

Руки дрожат, когда он тянется к простыне. Приподнимает край. Мы не видим того, что видит он. Но его лицо говорит всё: спазм горя, такой сильный, что, кажется, раскалывает череп изнутри. Он давит его мгновенно. Десятилетия советской мужественности требуют молчания.

Он осторожно опускает простыню. Стоит неподвижно долгую минуту.

НИКОЛАЙ

(едва слышно)

Девятнадцать ему было.

Чиновник ставит штамп на свидетельство о смерти. На свидетельстве о смерти – неотвратимо, во всю ширь взгляда:

ТИТР: «Причина смерти: геморрагический нефрозонефрит.»

Николай смотрит на штамп. Потом – на очертания под простынёй. Пять пулевых ранений. Газовые ожоги. И государство, которое называет это лихорадкой. Он складывает бумагу в маленький квадрат, убирает в карман пальто и идёт к двери.

На пороге останавливается. Говорит, не оборачиваясь.

НИКОЛАЙ

(самому себе)

Лихорадка. Да. С пятью дырками.

Он выходит в бледный зимний свет. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком, похожим на звук крышки гроба.

СМЕНА КАДРА:

ТИТР: «Годом ранее.»

ТЁПЛЫЕ ТОНА. Другой мир. Тесная, но уютная квартира в Подмосковье. Выцветшие обои с голубыми цветочками, кружевные занавески, в углу – кроватка. Из кухни пахнет борщом. Телевизор бормочет вечерние новости.

МЛАДЕНЕЦ спит в кроватке, сжав кулачки, тихо дыша. Вокруг – семейный спор. Не о чём-то серьёзном, но с тем страстным напором, который только русские способны вложить в обсуждение детского имени.

МАТЬ (23, красивая, измождённая, ещё в больничном халате) держит свидетельство о рождении.

МАТЬ

Его зовут Иннокентий. Решено. Я уже вписала в документ.

БАБУШКА МАРИНА (за 50, грозная, волосы заколоты с военной точностью – из тех женщин, что могут командовать взводом и при этом успеть к ужину) бьёт ладонью по столу.

БАБУШКА МАРИНА

Иннокентий?! Ты с ума сошла? Да его в школе заживо съедят! Будут дразнить Кешей, как этого дурацкого попугая из мультика!

ДЕДУШКА НИКОЛАЙ сидит в углу, курит. Молчит. Наблюдает, как спорит дочь, и не произносит ни слова.

Маленькая ТЁТЯ НАДЯ (7), сидя на полу с раскраской и набитым печеньем ртом, поднимает голову.

ТЁТЯ НАДЯ

Ой, а я знаю – это Кеша! Я вчера мультик смотрела про попугая Кешу! Кеша смешной!

Пауза. Комната взрывается. Мать всплёскивает руками. Бабушка Марина качает головой.

БАБУШКА МАРИНА

Ладно. Три имени. В шапку. Как Бог решит.

Три клочка бумаги вырваны из школьной тетрадки: ИЛЬЯ, РОМАН, КОНСТАНТИН. Мать закрывает глаза. Тянет из вязаной шапки. Достаёт. Разворачивает.

МАТЬ

(читает)

Константин.

Она смотрит на спящего младенца. Улыбается. В углу дедушка Николай наконец подаёт голос. Охрипший от молчания.

ДЕДУШКА НИКОЛАЙ

(тихо)

Константин – значит «стойкий». Ему пригодится.

Никто не спрашивает почему. Но комната на мгновение замолкает. Младенец спит, не ведая о новом имени, о будущем отца и о стране, которая уже начинает рассыпаться вокруг него.

ВЗРОСЛЫЙ КЕША (З.К.)

Я родился с чужим именем, потерял отца раньше, чем научился ходить, и получил нового папу раньше, чем научился говорить. Россия, что тут скажешь. Ничто не остаётся прежним надолго. Кроме борща. Борщ не меняется никогда.

СМЕНА КАДРА:

КЕША (3) сидит на полу, сооружая башню из деревянных кубиков с сосредоточенностью ядерного физика. Каждый кубик ставится обдуманно, выверенно. Прикусив нижнюю губу.

МАТЬ стоит в дверном проёме с новым мужчиной: ОТЧИМ (28), добродушный, тихий, в свежеотглаженной рубашке – видно, что всё утро готовился к этому знакомству. Ботинки начищены. Руки чистые.

Отчим садится на корточки на уровень Кеши. Протягивает руку. Кеша смотрит на руку. Потом на лицо. С серьёзностью крохотного дипломата, впервые выходящего на международную арену, он жмёт её.