Вот такие сказки рассказывает Рэй.

Его истории всегда правдивые, а значит, это вовсе не сказки.

33

Утром Рэй заставляет меня встать вместе с ним , загоняет в душ и свистит себе под нос, пока намыливается и водит руками по моему телу.

После я сижу голая и холодная на кровати, а он открывает сейф, который держит в своей комнате — все средства остающиеся от его ежемесячной зарплаты обналичиваются и лежат в огнеупорном, несгораемом ящике с кодом, который известен ему одному. Он платит за всё наличными, никаких чеков и кредитных карт. В отличии от его матери, которая тратила деньги на кредитке, а потом винила его, когда приставы приходили отнимать вещи.

Он пересчитывает деньги один раз, потом ещё, цифры слетают с его губ словно слова песни и когда он заканчивает с этим делом, то снова начинает насвистывать.

— Мы сможем переехать в какое-нибудь милое местечко, — говорит он. — Может,  в дом с бассейном. Я буду смотреть, как Аннабель плавает. Купим ей маленький синий купальник с желтой юбочкой, а ты вытрешь её полотенцем, завернёшь в него и принесёшь мне.

Я сделаю это. Вытряхну её из полотенца, оставлю обнаженной, в коконе из влажной сморщенной кожи и вручу Рэю. Я буду красть её еду, чтобы она оставалась маленькой, чтобы он был доволен. Я буду сажать её ему на колени по вечерам и позволять ей слушать его сказки на ночь.

— Нам понадобится солнцезащитный крем, — говорю я. — Чтобы она не обгорела.

Он кивает с довольным видом, а потом выбирает наряд для меня. Не мои обычные чёрные штаны, которые висят на талии и бёдрах и волочатся по полу. Не мою серую футболку — одну из его старых, которую он когда-то заляпал томатным соусом, с крошечными дырочками на рукавах. Их я машинально проковыряла, пока сидела дома.

Мне приходится надеть джинсы — тёмные, жёсткие и слишком тесные, они врезаются в районе талии и оставляют щиколотки голыми. А к ним идет рубашка, бледно-розовая, как след после удара — лёгкого, призванного напомнить, что ты здесь, что ты никуда не денешься. Что ты должен открыть глаза и смотреть.

Розовая, какой становится моя кожа из-за Рэй. Я понимаю намек и он это замечает. Широко и нежно улыбается, трёт синяк у меня на груди, приговаривая:

— Помнишь? Помнишь, какой ты была раньше?

Я помню.

После того как я одеваюсь, он рассказывает мне, что я должна буду делать. Я приду в парк раньше чем в прошлые разы, пропущу свой сериал, чтобы оказаться там вовремя. Я буду наблюдать за Люси. Я буду ждать Джейка, переговорю с ним  — и тут Рэй прищуривается, а слово «переговорю» он буквально цедит сквозь зубы, дергая меня из стороны в сторону.

— Ты ведь понимаешь, что это значит, правда? — говорит он и я киваю.

Я понимаю.

—  А завтра ты ещё раз пообщаешься с мальчишкой, — говорит он. — Тогда всё и случится. Завтра утром мы соберём вещи, проведём день вместе, а потом я заберу Аннабель и вернусь за тобой. Оставлю парнишке подарочек.

Он настроен серьёзно. Всё взаправду. Кажется.

— Что мы возьмём с собой? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня и по его лицу медленно расползается улыбка. Дёсны у него красные как мясо.

— Всё, — говорит он и уходит в комнату, возвращаясь оттуда с сложенными распечатанными листами.

Газетная вырезка в моей руке. Крошечная девочка с бантиком в волосах беззубо улыбается. Ванесса Джудит, чудесный ребёнок, родилась шесть месяцев назад у Хелен и Гленна. Первая дочь давно пропала, но вот появилась вторая.

— Каждый день я думаю о том, что потеряла, — говорит Хелен. — И каждый день я благодарю Бога, что он дал мне второй шанс.

— Мы не можем вернуться в прошлое,  мы не можем забыть, — добавляет Гленн. — Но мы хотим наслаждаться каждым прожитым днём. В память о том, что мы потеряли, и в честь того, что у нас есть.

— Разве это не мило? — спрашивает Рэй, а я смотрю на малышку — такую крошечную, такую новенькую.

— Эй, — говорит он, хватая меня за подбородок и заставляя посмотреть ему в глаза. — Если ты всё испортишь, мы поедем на Дейзи-Лэйн в дом 623 и я там всё спалю. Маленькую девочку, которая заняла твоё место. Мамочку. Папочку. Все сгорят заживо.

Он обхватывает ладонями мою челюсть.

— Мамочку и папочку… я услышу, как они кричат и тебе тоже дам послушать. А потом оставлю тебя там, вываляю в их пепле, вложу спички тебе в руки, и когда приедет полиция, они поймут, что ты была плохой девочкой, сбежала, а потом вернулась, чтобы наказать их за то, что они тебя забыли. В конце концов, ты же посылала им домой те ужасные письма. Они отдали их полиции и надеются, что ты никогда не вернёшься.

Письма? Я никогда… Рэй ухмыляется. Бог-монстр, властелин моего мира.

Я ничего не отвечаю и он целует меня в лоб.

— Будь хорошей девочкой сегодня. Будь очень-очень хорошей.

Уходя на работу, он насвистывает.

Я долго-долго смотрю на фотографию малышки, а потом отношу её обратно в комнату Рэя, где оставляю на комоде, изображением вверх, рядом с его расчёской и фотографией его матери. У неё тоже были тёмные волосы.

34

Давным-давно жила-была одна маленькая девочка.  Теперь появилась новая.

Всегда появляется новая.

35

Утро . Моё утро. Я лежу на диване и смотрю телевизор. Через какое-то время встаю, достаю из мусорного ведра листок бумаги, который принесла домой для Рэя и переворачиваю его чистой стороной вверх. На кухне нахожу ручку рядом с тем местом, где он держит список покупок — каждую неделю одни и те же продукты — и сажусь за стол.

Дорогая Ванесса Джудит,

Ты так красиво выглядишь на фото в газете, сияющая, новенькая,

не сломанная. Будь лучше, чем была я. Чем я есть сейчас.

Я не писала те письма, которые вам приходили. Я вообще

никогда не писала никаких писем, кроме этого. Никогда

не верь никому, кто спросит, хочешь ли ты знать, где я.

Я останавливаюсь и прячу бумагу в карман. Это глупое письмо и я не могу найти слова, чтобы выразить то, что хочу: я рада, что она там,  в безопасности, злюсь, что она такая красивая, новая и не замаранная грязью, как я, а младенцы всё равно не умеют читать. Глупо.

В парке я сминаю листок в кулаке, сжимаю изо всех сил, и бросаю его в мусорку.

— Ты приходила сюда вчера, верно? — спрашивает кто-то. Не Джейк, не мальчик, а женщина. Я оборачиваюсь и вижу уставшую полицейскую, которая смотрит на мою руку, всё ещё сжатую в кулак — я так сильно давила на бумагу, будто могла выдавить из неё слова и отпустить их в небо.

Рэй не любит полицейских. Однажды один подходил к нашей двери, чтобы спросить не видели ли мы парня, который угнал две машины, а потом поинтересовался у меня, не больна ли я, потому что совсем бледная. Рэй сказал, что у меня грипп, спросил, есть ли у офицера визитка, мол, он позвонит, если что-то услышит, а после ухода полицейского ещё два часа сидел и смотрел на дверь, приставив нож к моему горлу. Ждал.

Я тоже не люблю полицейских.

—  Вчера мне показалось, что ты бездомная, — говорит полицейская. — Одежда старая и всё такое. Хотя откуда мне знать, как сейчас одеваются дети? Ты в какую школу ходишь? — Она прищуривается. — Что у тебя с горлом?

Через дорогу маленький мальчик пинает другого мальчика по ноге.

— Подралась, — говорю я. — С моим братом.

— Он часто так делает?

Я качаю головой. Она продолжает меня разглядывать.

— Ты голодная?

Я снова качаю головой, «нет», но она достаёт шоколадный батончик и мои руки сами тянутся к нему, ещё до того, как она произносит:

— Я купила его с утра, но он немного растаял, а я не люблю растаявший… Ох. Ты действительно голодна.

Я не смотрю на неё пока глотаю, ломая шоколад зубами как можно быстрее, чтобы скорее запихнуть его в себя.