Я подхожу к нашей двери, достаю ключ и вставляю в замок.

В прихожей горит дежурный свет. Обувь Димы стоит на своем обычном месте.

Я снимаю пальто, вешаю его в шкаф. Разуваюсь. Делаю глубокий вдох и прохожу в гостиную.

Дима сидит на диване. Телевизор выключен, планшета в руках нет. Горит только один торшер в углу, отбрасывая тени на его лицо. Он не читает, не работает. Он просто сидит в тишине и ждет меня.

- Привет, - говорю я, останавливаясь в дверях гостиной.

Дима медленно поворачивает голову.

- Ты рано, - его голос звучит ровно, но от этого спокойствия по позвоночнику бежит холодок. - Встреча сорвалась?

- Нет. Просто мы быстро закончили, - я прохожу в комнату и сажусь в кресло напротив него. Расстояние между нами всего пара метров, но кажется, что целая пропасть.

Дима чуть наклоняется вперед, опираясь локтями о колени и сцепляет пальцы в замок.

- Ника, нам нужно поговорить.

Вот оно. Разговор, который висел в воздухе с того самого вечера, когда он забрал мой телефон «на зарядку».

- О чем? - я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза.

- О нас. О тебе, - Дима делает паузу, словно взвешивая слова. - Я наблюдаю за тобой последнюю неделю, Ника. Ты изменилась, стала другой.

- Я просто устала, Дим. Я же говорила…

- Не перебивай меня, пожалуйста, - он мягко обрубает мою фразу. - Дело не в усталости. Усталость лечится сном и витаминами. То, что происходит с тобой это другое. Я чувствую между нами дистанцию, которой раньше не было. Ты постоянно где-то в своих мыслях, ты вздрагиваешь, когда я к тебе прикасаюсь. Ты перестала делиться со мной своими планами.

Он говорит это тоном заботливого, понимающего родителя, который отчитывает нашкодившего подростка.

- Дим, ты придумываешь проблему там, где ее нет.

- Я ничего не придумываю, родная, - Дима встает с дивана и подходит к моему креслу. Он нависает надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла, запирая меня в ловушку из своего тела. - Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я создал для тебя идеальные условия. Я оградил тебя от всех проблем. Я дал тебе статус, деньги, безопасность. Всё, что от тебя требовалось, просто быть рядом и доверять мне. Но ты разрушаешь этот баланс. Ты создаешь хаос.

Я смотрю на его лицо, находящееся в двадцати сантиметрах от моего. Идеально выбритое, с холодными глазами, в которых нет ни капли любви - только ущемленное самолюбие хозяина, чья вещь вдруг начала подавать признаки самостоятельной жизни.

Я слушаю его монолог про «дистанцию» и «изменения», и внезапно в моей голове наступает абсолютная, кристальная ясность. Пазл складывается.

Он прав. Я изменилась. Но это не дистанция между мной и им. Это дистанция между мной и той удобной, замороженной куклой, в которую я превратилась за эти два года. То, что он называет хаосом - это моя возвращающаяся способность дышать. Я наконец-то начинаю вспоминать, кто я такая. Я - Ника Ларина. Женщина, которая умела смеяться во весь голос. Женщина, которая не боялась совершать ошибки. И эта женщина больше не хочет сидеть в бункере.

- Я не создаю хаос, Дима, я просто пытаюсь жить.

Дима замирает. Мышцы на его челюсти напрягаются, под кожей перекатываются желваки. Идеальная маска заботливого мужа начинает истончаться, обнажая истинное лицо контрол-фрика.

Он медленно выпрямляется, убирая руки с подлокотников. Смотрит на меня сверху вниз долгим, нечитаемым взглядом.

- Жить, значит, - тихо, почти шепотом повторяет он, пробуя это слово на вкус. Губы скривляются в подобии улыбки, которая не сулит ничего хорошего.

Он засовывает руки в карманы домашних брюк. Делает шаг назад.

- Я давал тебе время прийти в себя. Думал, это временный кризис, блажь. Но ты, видимо, расценила мое терпение как слабость.

Он смотрит мне прямо в глаза и произносит то, к чему я не была готова.

- Я знаю, что ты с ним встречаешься.

Прошло уже двое суток, как от Ники не было ни одного сообщения, или ответа хотя бы на одно мое.

Она не заблокировала мой номер, но мои сообщения висят непрочитанными.

Я стараюсь уйти в голову с работой, превращаюсь в машину по решению проблем, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. Я приезжаю на объект ранним утром, когда над недостроенными бетонными коробками еще висит московский туман.

Вокруг шумят бетономешалки, матерятся крановщики и сыпятся искры от сварки. Это жесткий, мужской мир, где всё решается криком, деньгами и силой. Я ору на подрядчиков за сорванные сроки поставки стеклопакетов так, что у начальника участка дергается глаз. Но стоит мне на секунду остановиться, стоит отвернуться от чертежей, как меня накрывает.

Я снова и снова прокручиваю в голове тот момент на улице. Ее бледное лицо и истеричный крик, в котором было столько отчаяния, что у меня до сих пор звенит в ушах. «Я собирала себя по кускам, Антон! Годами!» . Зачем я вообще заговорил? Зачем полез вскрывать эту рану? Я думал, что поступаю честно, признавая свою вину, а на деле, просто в очередной раз проехался по ней бульдозером.

Ближе к трем часам дня я возвращаюсь в свой мобильный офис - переоборудованный строительный вагончик.

Телефон на столе оживает, высвечивается знакомый номер Стаса.

- Да, - коротко бросаю я в трубку, открывая на ноутбуке смету.

- Тоха, здорово. Слушай, у нас там по пиару сроки не съедут? Инвесторы хотят видеть пресс-релиз к понедельнику.

- Я согласовал базовые условия с Лариной. Агентство работает. Если тебе нужны детали, звони в их офис.

-Так в том-то и дело, что звонил. Хотел лично с Никой перетереть пару моментов по концепции, а ее помощница, эта мелкая, как ее… Лера, говорит, что Ларина вне зоны доступа.

- В смысле вне зоны доступа?

- Взяла пару дней за свой счет. Говорит, по семейным обстоятельствам или просто переутомление. Слушай, я Нику знаю года четыре. Она больная на работу. Она с температурой под сорок приезжала на площадки и проводила ивенты. Чтобы она посреди рабочей недели, накануне запуска крупного проекта, просто выпала с радаров? Это вообще на нее не похоже. Как думаешь, они там с Воронцовым не поругались? Этот хрен может ей кислород перекрыть, если вожжа под хвост попадет.

Я помню досье, которое собрал Игнат на Дмитрия Воронцова. Он описал его как жестокий и контролирующий каждый шаг.

Если она приехала домой в том состоянии, в котором я ее оставил… Если он увидел ее слезы…

- Тоха? Ты тут? - зовет Стас.

- Я тебя услышал. Разберусь. - я сбрасываю вызов.

Я отшвыриваю телефон на стол, хотя хочется разбить его о стену. Хочется сесть в машину, доехать до Фрунзенской и вытащить ее оттуда силой.

Но я не двигаюсь с места, потому что я не имею права. Я никто в ее жизни. Я ошибка молодости, шрам на сердце. Если я сейчас вломлюсь туда, я только подтвержу худшие подозрения Дмитрия. Я подставлю Нику под удар такой силы, от которого она уже не оправится. Я связан по рукам и ногам своим собственным прошлым.

Вечером я приезжаю в свою квартиру в Сити. Шестьдесят пятый этаж. Панорамные окна, за которыми раскинулась сияющая, равнодушная Москва. Я не включаю верхний свет. Сбрасываю пиджак прямо на пол в прихожей, ослабляю галстук. Прохожу в гостиную и сажусь в глубокое кресло у окна.

Я смотрю на огни ночного города и понимаю, что вся моя жизнь это гребаная иллюзия.

Я пять лет строил бизнес, зарабатывал деньги, покупал тачки, летал частными джетами. В Дубае у меня было всё, о чем только может мечтать мужик моего возраста. Я мог купить любую женщину, любой статус, любую игрушку. Я убеждал себя, что я победитель, что я вырос и стал крутым взрослым боссом.

А по факту я всё тот же перепуганный пацан, который сидит в пустой, холодной банке и воет от одиночества.

Все эти годы я лгал себе, что просто чувствую вину перед ней, и что хочу извиниться, чтобы закрыть гештальт. И последнее, что интерес к ее мужу это просто уязвленное мужское эго: мол, как она могла променять меня на этого контрол-фрика.