Больно-то как! Горячо! Перчатку распорола, кожа лопнула, кровь хлынула — густая, темная и горячая. Кап-кап-кап. Прямо на снег, на беленький, девственный.

— Ох, растяпа, ох, корова неуклюжая! — ругаю я себя, зажимая рану здоровой рукой. — Как же я теперь работать буду? Бинтовать надо…

В голове паника мечется: кровь в лесу — это плохо. Хищники почуют. Надо хватать корень и бежать, пока цела…

И тут гляжу — а снег-то, куда кровь упала, зашипел! Запузырился, как масло на раскаленной сковородке!

— Это еще что за фокусы? — попятилась я, забыв про боль.

Из земли, прямо на глазах, поперли ростки! Зеленые, жирные, шипастые! Пробили мерзлую землю, как будто это пуховая перина, раскидали снег и давай расти вверх с такой скоростью, что аж свист стоит! Стебли переплетаются, толстеют, листья разворачиваются — глянцевые, сочные.

Я и моргнуть не успела, как бутоны надулись, огромные, с капусту, и — чпок! чпок! — раскрылись один за другим.

Розы.

Красные, как моя кровь. Бархатные, темные, зловещие. И сияют изнутри рубиновым светом. А запах пошел… Мать честная! Густой такой, летний, медовый, дурманящий, но с примесью железа.

Я стою на коленях в снегу, рот разинула, ни жива ни мертва. Рука порезанная горит, но жар этот странный по жилам бежит, аж до сердца достает, пульсирует в такт этим цветам. Будто я и они — одно целое теперь.

— Это ж… это ж я натворила? — прошептала я, глядя на это безобразие. — Моя кровь, что ли, такое удобрение?

Красиво, конечно, слов нет. Розы посреди зимы, в снегу. Романтика. Только вот не к добру это. Ой, не к добру. Нарушила я закон леса, наследила, да еще и магию свою, дурную, выпустила.

И тут в лесу что-то хрустнуло.

И вой раздался, далёкий, но такой тоскливый, голодный и жуткий, что у меня душа в пятки ушла, а волосы под шапкой зашевелились.

Это не волк. И не собака. И даже не медведь-шатун…

Лес проснулся. Почуял, ирод, угощение. Чужака с горячей кровью!

— Ну всё, Элара, — сказала я себе. — Доигралась, голубушка… Пора делать ноги, пока самой не пришлось стать удобрением для этих цветочков!

Глава 3

Вой повторился. И, чтоб ему пусто было, на этот раз гораздо ближе!

Я уже дернулась было назад, к спасительной дыре в Стене, но тут взгляд зацепился за мои художества. Прямо на снегу, посреди зимы и мороза, полыхали красные розы. А рядом с ними, наполовину выкопанный, торчал тот самый корень. «Лунная Скорбь».

Если я сейчас уйду без него, Тилли не жилец. И что тогда? Зря я, что ли, лучшие штаны в сугробе мочила? Зря руку резала? Нет уж, у нас в семье дела на полпути не бросают.

Сцепив зубы так, что скулы свело, я плюхнулась на колени прямо в снег. Холодно, мокро — жуть! Ну ничего, постираем потом, высохнет.

Здоровой рукой я вцепилась в жесткий стебель корня.

— А ну иди сюда, ирод деревянный! — прошипела я, упираясь сапогами в наст. — Ишь, засел!

Корень сидел крепко, словно сама земля-матушка решила поиграть со мной в перетягивание каната. Я рыкнула от натуги, чувствуя, как по порезанной ладони течет горячее и липкое. Кап-кап. Снова на снег. Гляжу краем глаза — а там новые бутоны лезут! Прямо на глазах пухнут! Да что ж ты будешь делать, никакой управы на эту ботанику нет!

Хруст!

Наконец-то! Корень поддался, чвакнул и вылетел вместе с комом мерзлой земли. Я его даже отряхивать не стала — не до жиру, быть бы живу — и сразу в сумку. Всё, программа-минимум выполнена. Теперь — ходу!

И тут из темноты вывалилось нечто. Огромное, лохматое, сотканное из теней и сквозняка. Теневой зверь, чтоб его. Похож на волка, размером с добрую лошадь-тяжеловоза. Глаза горят синим, как спиртовки, а с клыков капает слюна. И где падает — там сразу лед намерзает.

А на спине у этого чучела восседает Всадник.

Я прищурилась. Темно, конечно, но силуэт видать. Закутан в плащ — бархатный, поди, дорогой, только непрактичный для лесных прогулок, весь в репьях будет. На голове — корона серебряная в волосах блестит. Ишь ты, цаца какая выискалась! От него холодом веет таким, что у меня ресницы инеем прихватило.

Всадник поводья натянул, зверюга на дыбы встала и давай опять выть.

— Да заткнись ты, оглашенный! — рявкнула я шепотом, разворачиваясь.

Ждать особого приглашения на казнь я не стала. Подхватив сумку, я что есть мочи припустила прочь.

Легкие сразу обожгло, будто перца надышалась. Снег, который раньше казался просто глубоким, теперь стал сущим наказанием. Хватает за лодыжки, тянет вниз, в сапоги набивается. Я спотыкаюсь, падаю, ругаюсь про себя самыми черными словами, какие от грузчиков в порту слышала, и снова бегу. Ног не чувствую, только знаю, что надо переставлять. Раз-два, левой-правой.

За спиной — рык и хруст веток. Играются, гады. Загоняют, как зайца в поле.

— Далеко собралась, маленькая воровка? — раздался голос.

* * *

Низкий такой, бархатный, с ленцой. Прямо над ухом, считай.

Я не ответила. Много чести — с каждым встречным поперечным разговаривать, когда при исполнении. Вон он, мой вяз кривой, за ним поворот и куча бревен. Если успею нырнуть, если успею за черту перевалить… Фэйри, они ж бюрократы известные: без приглашения на человеческую землю ни ногой. Закон у них такой. Хоть что-то полезное в этом мире есть.

Но я, дура набитая, забыла, с кем дело имею.

Впереди, прямо на тропинке, где я уже мысленно победный танец плясала, земля вдруг вспучилась. Треснула с жутким звуком, и из нее стена ледяных шипов выросла! Острые, как пики, прозрачные. Я едва затормозить успела, поскользнулась, бедром о дерево приложилась — ой, синяк будет во всю ногу!

Путь отрезан…

Я развернулась, спиной к шершавой коре прижалась. Рука сама собой в карман на поясе нырнула.

Там у меня заначка. Мешочек холщовый, бабушкин рецепт. Крупная соль пополам с железными опилками. Бабуля говорила: «От нечисти, Элара, лучше средства нет. Железо им шкуру жжет, как крапива, а соль глаза ест. Не убьешь, так хоть настроение испортишь».

Тень накрыла меня. Зверюга эта возникла из метели тихо. Встал в двух шагах, дышит тяжело, воняет псиной и морозом.

Всадник сверху вниз на меня смотрит. Теперь разглядела я его, красавца писаного.

Ну что сказать… Хорош, подлец, ничего не скажешь. Кожа белая, как фарфор, ни прыщика, ни морщинки — чем он, интересно, умывается? Скулы острые. А глаза — как зимнее небо перед бурей, серые, холодные, и жалости в них ни на грош.

— Ты пахнешь… — произнес он, голову набок склонив, будто диковинку в лавке рассматривает. Голос скучающий, вальяжный — … человечиной. Молоко, земля, дешевое мыло. Отвратительно…

— А ты пахнешь как холодный погреб, в котором мясо протухло! — хотела сказать я, но промолчала.

Он спешился. Одно движение — плавное, текучее — и он на земле. Сапоги дорогие, кожа тонкой выделки, и даже в снег не проваливаются. Пижон. Там, где ступает, сразу ледяная корка намерзает, ветки хрустят, ломаются. Вандал.

— Не подходи! — крикнула я, стараясь, чтоб голос командным был, как у мамы, когда она отца отчитывала.

Он только усмехнулся. Уголок губ приподнял, а глаза — ледышки.

— Или что? Ты ударишь меня веткой? Человеческая девчонка, нарушившая Границу. Ты хоть понимаешь, глупая, что твоя жизнь теперь принадлежит мне? Я могу заморозить твою кровь, могу превратить в статую для моего сада…

Он шаг сделал. Важный такой, хозяин жизни.

— А вот это видал⁈ — гаркнула я.

Выхватила мешочек, шнурок зубами рванула и, размахнувшись от души, как сеятель в поле, швырнула содержимое прямо в наглую морду теневому псу.

* * *

Зверь взвыл так, что у меня уши заложило. Тонко, визгливо, как щенок, которому на хвост наступили. Там, где железо коснулось его призрачной шкуры, дым черный повалил, зашипело, как мясо на сковородке. Искры полетели! Псина шарахнулась в сторону, сбивая с ног своего хозяина.