— Я ж тебе всё отдала, что было, милая, — говорю ей строго, а саму аж качает от жалости и бессилия. Я взяла её руки в свои, пытаюсь растереть, согреть. Кожа у нее холодная, как у лягушки. — Иву давала? Малину заваривала? Мед добавляла, чтоб пропотел ребенок?

* * *

— Не помогает! — Бэт в голос завыла, вырвала руки и начала трясти меня за плечи, как грушу-дичку. — Помирает она! Ты слышишь⁈ Сделай что-нибудь! Ты ж травница, ты ж всё знаешь, у тебя бабка ведьмой была! Лекарь этот, олух царя небесного, из гарнизона приходил, руками развел, сказал — готовьтесь. Сказал, только «Лунная Скорбь» поможет! А где ж я её возьму? Где⁈

«Лунная Скорбь».

Я замерла. Корень редкий и капризный. Выглядит как скрюченный палец старика, пахнет землей и сыростью, но жар снимает лучше любого чуда! Только вот растет этот паразит исключительно там, где нормальные люди не ходят. В Сумеречном лесу. За Стеной. Там, где магия клубится туманом, а тени зубастые.

— Нету у меня, Бэт, — говорю тихо, чувствуя, как язык с трудом ворочается от лекарства. Внутри пустота, то самое «спокойствие», которое мне Каэл навязал. Будто и не сердце у меня, а камень. — И взять негде. Ты же знаешь, туда ходу нет.

— Найди! — она на колени бухнулась, прямо в лужу, что с нее натекла. Хватает меня за подол, ткань комкает. — Всё отдам! Пекарню забирай, деньги, сережки золотые! Только спаси мою девочку!

Смотрю я на нее, распластанную на полу, раздавленную горем, и чувствую, как сквозь дурман лекарства пробивается злость. Не на нее, глупую, а на жизнь эту проклятую. Почему, чтобы дитё вылечить, надо голову в петлю совать? Ведь поймают стражники — виселица за контрабанду и нарушение границы. Поймают Фэйри — и того хуже, игрушкой сделают на столетия.

А с другой стороны… Тилли. Девчушка с веснушками. Разве ж можно так оставить?

— А ну встань! — гаркнула я так, что сама испугалась. — Чего удумала, на полу валяться! Полы ледяные, еще сама воспаление схватишь!

Она подняла на меня лицо — мокрое, несчастное, нос красный.

— Иди домой, — говорю жестко, собирая волю в кулак. — Живо! Грейте девку всеми одеялами, какие есть. Водой поите, теплой, хоть с ложечки, хоть насильно вливайте. Чтоб не высохла.

— Но… Элара… — она всхлипнула.

— Иди, говорю! — я схватила её за локоть, подняла рывком и потащила к двери. — Если найду чего… сама приду. А не приду — значит, не судьба. Всё, брысь отсюда!

Вытолкала я её за дверь, в метель. Засов задвинула — клац! Прислонилась лбом к холодному дереву. Сердце бухает: тум-тум-тум. Тяжело так, натужно.

Каэл меня убьет. Вот просто возьмет и убьет своими заботливыми руками. Или запрет в лечебнице.

«Сиди дома, Элара. Вари кашу, Элара. Не высовывайся, целее будешь».

Ага, щас. Разбежался. Там ребенок помирает, а я буду в перине нежиться да сны смотреть? Ну уж нет. Не такая я, чтоб в стороне отсиживаться. Характер не тот, чтоб его.

* * *

Я решительно отлепилась от двери и полезла в чулан под лестницей. Сон как рукой сняло, осталась только мрачная решимость. Так, что тут у нас?

Свечу зажгла, поставила на полку. Тени заплясали по углам. Скинула ночнушку, зябко поеживаясь. Быстро, по-солдатски, натянула шерстяные чулки — колючие, зато теплые. Штаны плотные, мужского кроя, что для леса берегу. Свитер толстой вязки, что еще бабушка вязала — в нем хоть в сугроб ныряй. Сверху жилет кожаный — старенький, потертый на боках, зато ветер не пропускает.

Плащ достала. Капюшон в нëм глубокий, как раз лицо спрятать. Сапоги зашнуровала туго, чтоб нога не вихлялась, а то знаю я эти корни лесные, так и норовят лодыжку вывернуть.

Нож проверила. Старый друг, рукоять костяная, отполированная ладонью. Лезвие острое, только вчера точила, колбасу резать. Сойдет. Лопатку садовую в сумку сунула, веревку моток.

— Дура ты, Вэнс, — сказала я себе вслух, глядя в мутное зеркало в прихожей. Из отражения на меня смотрела бледная девица с горящими глазами. — Ох, и дура набитая. Ну да ладно, потом себя поругаю, как вернусь. Ежели вернусь…

Задула свечу, сунула в карман огниво и выскользнула на улицу.

Матушки мои! Света белого не видно. Ветер ударил в грудь, дыхание перехватило. Снег не падает, а лупит по лицу ледяной крошкой, как песком сыпет. Глаза слезятся, щеки сразу онемели.

Но это мне на руку. Погодка — во! Самое то для темных делишек. Стража сейчас по будкам сидит, носы греет над жаровнями, вино дешевое хлещет да в кости играет. Им не до патрулей. Кому охота морозиться?

Я город знаю, как свою кладовку, каждый закуток, да подворотню. Прошмыгнула переулками, где потише, прижимаясь к стенам домов. Снег скрипит под ногами предательски громко, но ветра вой перекрывает.

Добралась до Стены. Громадина черная, каменная, уходит в небо, жуть берет. Строили её предки, когда еще магия была сильна, отгораживались от соседей беспокойных. Официальные ворота, ясное дело, на замке, там стража. Но я знаю одно местечко…

В восточной части, у старого водостока, кладка рыхлая. Я еще в детстве тот лаз приметила, когда мы с мальчишками в прятки играли. Камни там шатаются, если знать, куда нажать.

Добралась, задыхаясь. Руки в перчатках задубели, не гнутся. Нашла нужный валун, навалилась всем телом. Тяжелый, зараза! Кряхтя, сдвинула, потом бревно гнилое оттащила. Образовалась щель — ни то ни сё, только кошке пролезть.

— Ну, Элара, втяни живот, — скомандовала я себе. — Меньше надо было булочек с корицей трескать!

Протиснулась бочком, обдирая плащ о шершавые камни. Куртку зацепила — треск раздался. Ну вот, рукав порвала! Тьфу ты! Теперь зашивать, заплатку ставить. Эх, убытки одни.

Вывалилась с той стороны Стены, в сугроб. Встала, отряхнулась и… замерла.

Тут, батюшки, совсем другое дело.

Как будто в другой мир попала. Тишина аж в ушах звенит, давит на перепонки. Ветра нет совсем, ни дуновения. Снег лежит ровненький, чистенький, как скатерть крахмальная на праздничном столе — ни следочка, ни веточки. Луна светит огромная, яркая, синяя какая-то, тени от деревьев резкие, черные, как чернилами нарисованные.

И воздух тут другой. Не морозный, а сладкий, приторный. Магией пахнет, будь она неладна! Голова от этого запаха кружится еще сильнее.

* * *

Пошла я вперед, стараясь ступать след в след, чтоб меньше наследить.

— Мне только корень, — бормочу под нос, успокаивая себя. — Мне чужого не надо. Возьму корешок для девочки и домой, пироги печь. Вы уж не серчайте, хозяева лесные.

Глазами зыркаю по сторонам. Страшно, жуть. Кажется, что за каждым стволом кто-то стоит и смотрит. Деревья тут старые, корявые, ветки как руки тянут. «Лунная Скорбь» — она тень любит, под вязами старыми прячется, в корнях.

Вон дерево подходящее, черное, разлапистое, как паук.

Подошла, присела на корточки. Дыхание паром вылетает. Начала снег разгребать — руки в перчатках, неудобно, но снимать нельзя, пальцы отвалятся вмиг. Копаю, а сама молюсь всем богам, каких помню.

И точно! Есть!

Слабое такое свечение из-под снега пробивается, серебристое, тусклое. Разгребла поглубже — вон он, голубчик! Торчит из земли. Страшненький, серый, чешуйчатый, на вид — сухая палка, а для Тилли сейчас дороже золота и алмазов.

— Нашлась, родимая, — выдохнула я.

Достала нож из ножен. Земля вокруг корня каменная, промерзла насквозь, звенит, когда стучишь. Надо аккуратно поддеть, чтоб не повредить, а то вся сила уйдет.

— Ну давай же, миленький, вылезай, не упрямься, — пыхчу я, ковыряя грунт острием.

Руки дрожат, то ли от холода, то ли от страха, то ли лекарство проклятое всё еще действует. Координация ни к черту! Навалилась я на нож всем весом, чтоб лед пробить…

И тут лезвие соскочило по мерзлой коре.

Вжик! — и прямо по левой ладони, между большим и указательным пальцем.

— Ах ты ж ёшкин кот! — взвыла я, выронив нож.