Один из вопросов на олимпиаде представлял собой вершину учительской фантазии: «Всегда ли сырое бывает мокрым, а мокрое – сырым?» Нужно было дать обоснованный ответ, и я накатал текста на полстраницы, где привёл множество примеров о том, что мокрый зонтик нельзя назвать сырым, а сырая рыба, овощи или мясо – вовсе не обязательно мокрые. Чельцов, который не собирался напрягать мозги по субботам, принялся всё у меня сдувать, но успел прочесть только последнюю фразу и свой ответ написал не слишком-то обоснованно:

Не всегда. Сырое мясо.

Ну и провалил олимпиаду, схлопотав потом опять от Змея, конечно. На отличника ему вряд ли приходилось рассчитывать.

– Ну хорошо, – рассуждал я. – Допустим, русский язык не твоё сильное место. Но ведь есть у тебя места и посильнее! Подумай, Чельцов. Чем-то же надо поразить воображение Мышкиной и её родителей. Иди домой, спокойно себе поспи, помозгуй, завтра в восемь давай встретимся на остановке 237-го и поедем в школу вместе, обсудим, что ты там придумал.

Спал мой дружище явно больше, чем мозговал. Я вынужден был пропустить уже два 237-х автобуса, хотя каждый раз заглядывал в их переполненные салоны, пугая утренних пассажиров воплем «Чельцов, ты тут?!». Начинался октябрь, по утрам на улице было уже холодновато, и я порядком продрог, прежде чем из двери автобуса высунулась сонная физиономия Лёхи, и он объяснил мне, что проспал всё на свете, но так как первые два урока – труд, то и фиг с ними.

Зато у Чельцова родилась новая идея.

– Я решил выучить английский язык! – торжествующе бросил мне он, когда мы уютно устроились в «гармошке» «икаруса».

План моего друга оказался простым до гениальности. Раз математика или русский у него не идут, он возьмёт реванш за то давнее унижение по английскому с «мировой норой». В школе мы трижды в неделю занимаемся английским, но Чельцов решил возложить на себя дополнительную нагрузку. Он будет учить слова по словарю, вот что он будет делать! «Карманный англо-русский словарь», который подарили ему родители к 1 сентября, содержит, по утверждению его составителей, 15 тысяч слов. Так вот, он вызубрит их одно за другим, от А до – какая у них там последняя буква? – да, Z!

Но он, Чельцов, никому не скажет о своих штудиях. И только когда словарь будет освоен вплоть до последнего слова zygomatic bone, которое он уже посмотрел и выучил («это какая-то там кость»), когда придёт время на уроке рассказывать, как он провёл каникулы или там про London is the capital of Great Britain, Чельцов встанет и с лёгкой снисходительной улыбкой поразит всех присутствующих, а прежде всего сидящую позади него Мышкину своим свободным и непринуждённым знанием языка. А потому что он произнесёт такие слова, которых даже в восьмом классе не учат, не то что в нашем шестом. В том числе, возможно, скажет что-нибудь и про zygomatic bone. Тут-то и Мышара, и её родители поймут, что для их же блага необходимо отдать её на попечение Чельцова, особенно учитывая, что по английскому она тоже была далеко не Вильям Шекспир.

Чельцов может, когда захочет, – я всегда это говорил и говорить буду. Мы оба воодушевились его идеей, и в течение всей последующей недели он выходил гулять максимум до семи часов вечера. После этого он отправлялся домой сражаться со словарём, а на уроках английского, как и было задумано, ничем не выдавал своих новых сокровенных знаний, продолжая общаться в стиле «мировая нора перед вами». Я поражался его стойкости. Ни один мускул на его лице не выдавал, что он знает уже сотни и тысячи новых, никому не знакомых слов из «Карманного словаря». Уже сам начал задумываться о том, не стоит ли мне тоже взяться за дополнительное изучение английского по чельцовскому методу.

К сожалению, эпопея завершилась так же резко, как и началась. Заявившись к Чельцову домой через неделю, я обнаружил у него на столе небольшой незнакомый мне ранее блокнот. Лёха сказал, что именно туда он выписывает выученные им слова, чтобы повторять в свободную минутку, если она у него когда-нибудь появится. Открыв блокнот, я испытал горькое разочарование. Записи в блокноте начинались со слов «абакус, абонент, абонемент», а завершались на той же самой странице словом «аборт, делать аборт». Больше ничего мой друг самостоятельно не освоил.

– Ну что за чепуха, Чельцов? – закричал я. – Как мы заполучим любовь Мышкиной, если ты за неделю изучения языка только до «аборта» добрался?

– Не моё это, – глухо признался Чельцов, не глядя мне в глаза. – Это ты можешь сидеть зубрить языки часами, а я погружён в творчество. Погружаться ещё и в науку не выходит.

Да, я и правда обожаю иностранные языки. С самого детства, едва научившись рисовать буквы, я принялся выписывать себе в тетрадочку иностранные слова с разных этикеток, копировал арабскую вязь, японские азбуки и иероглифы майя – и уже никогда не заканчивал. Чужой язык мне всегда представлялся каким-то непознаваемым чудом, воротами в древнюю историю или в загадочную культуру малоизвестных народов, ключом к загадкам миллионов людей. Я мечтал поговорить с племенами Амазонии на их никому не ведомом языке и прочесть в оригинале древнеегипетские папирусы или китайские надписи на черепаховых панцирях. Я был одновременно очарован и расстроен, когда читал о расшифровке древних письмён – ну почему их расшифровали задолго до моего рождения?

Сперва я планировал выучить все языки мира – мне казалось, что это несложно, нужно только зубрить слова и ставить их в нужном порядке. Чуть позже «Большая советская энциклопедия» в прах развеяла мою мечту, сообщив мне, что языков в мире не меньше шести тысяч и они разделены на сотню семейств. Кроме того, я стал понимать, что каждый язык обладает своей системой грамматики, которая вовсе не похожа на русскую и её тоже придётся учить. Тогда я решил освоить хотя бы по одному языку из каждого семейства, но и это оказалось непросто, ведь большинство из этих семейств состоят из совсем небольших и малоизученных наречий, по которым нет даже и учебников.

Когда мне было лет восемь, в журнале «Наука и жизнь» мне попалась заметка о некоем швейцарце, который знал тридцать два языка. Понятно, что в Швейцарии это существенно легче, учитывая, что в школе тебе преподают сразу четыре государственных языка, на которых говорят вокруг. Но эта небольшая заметка наполнила меня надеждой, я даже вырезал её себе и вклеил в тетрадку. С тех пор редкие книги по языкам мира, которые попадались мне в руки, всегда вызывали у меня приятное волнение, и я не сомневался, что в будущем стану настоящим полиглотом и заткну кичливого швейцарца за пояс.

Чельцов знал это моё увлечение, но не разделял его: изучение языков было ему совершенно не интересно, а долго делать что-то неинтересное, согласитесь, ужасная мука. Поэтому я посоветовал ему немедленно выкинуть его «аборт, делать аборт» в мусорное ведро и придумать что-нибудь другое для соблазнения Мышкиной.

– Ну а что? – с отчаянием в голосе спросил он. – Что они вообще любят, эти девочки?

Отличный, кстати, вопрос. Что любят девочки? Чем таким можно привлечь их внимание, кроме отличной учёбы, которая скорее привлечёт внимание учителей (а оно нам вовсе ни к чему). Мы начали разбираться в этом вопросе, и, чтобы нам не было скучно, мы, разумеется, отправились домой к Сафроненко.

Наш одноклассник Сафроненко по кличке Сафрик, заика и закоренелый троечник, жил в старом кирпичном доме недалеко от парка. Жил он с мамой: во всяком случае, она всегда была дома и всякий раз встречала нас одной-единственной неизменной фразой: «Всё гуляете? А уроки делать когда?» Из-за этого у нас классу к четвёртому сложилось уверенное впечатление, что Сафроненко ничего в жизни не делает, кроме как уроки, и мы рассматривали свои визиты к нему как передышку от этой муки, необходимую нашему другу.

Мам, которые напоминали нам о домашних заданиях, мы не очень любили. Они нас тоже. Маме Сафрика, например, Чельцов был памятен двумя своими выходками. Однажды, когда она за чаем, ведя разговор, конечно же, об успеваемости, спросила: