– Ну что, мой-то небось хуже всех в классе учится?

Не успел я проглотить кусок яблочной шарлотки и ответить что-нибудь дипломатичное (к примеру: «Ну что вы! В последнее время он явно делает успехи!»), как Чельцов довольно спокойно ответил:

– Ну что вы! Есть ещё Кулаков! – чем разбил материнское сердце. Уже спустя пять минут после этого мы находились на лестничной клетке с последними кусками шарлотки в руках, а Сафроненко с остервенением делал уроки.

В другой раз Лёха и вовсе отличился. Когда мама Сафроненко с порога патетически воскликнула нам: – А Олег сегодня снова двойку по труду схлопотал! – Чельцов машинально переспросил:

– Какой Олег?

Мы все в классе называли друг друга исключительно по фамилии или по кличке, и вспомнить, что Сафрика зовут Олег, было не так уж легко. «Но надо ведь иногда и извилинами ворочать, а?», как говорит наш физрук.

В этот раз мама Сафроненко встретила нас рассеянно:

– Проходите, этот тунеядец как раз литературу доделывает…

Выслушав нашу проблему с Мышкиной, Сафрик плотно закрыл дверь в свою комнату, сбросил учебник по литературе со стола на пол и положил вместо него свои ноги. А потом посмотрел на нас сверху вниз и сказал так:

– Эх вы, м-молодо-зелено!

Сафрика мама отправила в школу с восьми лет, в классе он был старше всех, так что жизненного опыта у него всяко было больше, чем у нас.

– Девушки любят нес-стандартных личностей. А вы личности с-стандартные, особенно ты, Санаев. Чельцов, по крайней мере, снимался в кино и п-прыгал там голым в пропасть (в фильме действительно была такая сцена, но Чельцов не любил о ней вспоминать). Но его г-героические приключения все уже забыли, и вам надо придумать что-то новое.

– Так вот что именно, Сафа? – нетерпеливо перебил его Чельцов. – Что нового нам придумать? Не могу же я опять начинать в кино сниматься. Второй раз через это проходить я отказываюсь.

– Ну необязательно сразу в к-кино сниматься, – махнул рукой Сафроненко. – Важно показать Мышкиной и её родичам, что ты интересный человек. Ты стал д-д-другим, ты п-перековался и взялся за ум, ты уже не тот лоботряс, которого вечно выгоняют с биологии за плевки бумажными шариками из т-трубки или с истории за хохот на уроке…

– Да это Санаев! – вспылил Лёха. – Это он меня смешит. Он тогда принялся мне шептать, что Александр Македонский был негром и семитом, а я…

– Н-неважно, – нетерпеливо перебил его Сафроненко. – Ты должен самосовершенствоваться!

На обратном пути от Сафроненко мы с Чельцовым купили с грузовика горячий грузинский лаваш за 60 копеек и, отрывая от него кусок за куском, думали о том, как нам его (не лаваш, а Чельцова, конечно) самосовершенствовать.

– Фигня это всё, – говорил Чельцов, обжигаясь горячим хлебом. – Фигня это их самосовершенствование. Ничего из него не выйдет. Ты помнишь, как в прошлом году придумал отучить всех наших парней ругаться матом?

Помнил ли я эти золотые дни?! Ну ещё бы. В прошлом году я придумал идею нравственного роста пацанов нашего класса. На «уроке мира» – первом уроке первого дня каждого учебного года – наша классная, вопреки обыкновению, не стала разглагольствовать о миролюбивой политике Советского Союза и о предотвращении неизбежной ядерной войны, а завела разговор о том, каким должен быть советский гражданин. Мальчикам был задан вопрос, какими, по их мнению, должны быть девочки, но вопрос этот завёл дискуссию в тупик, ибо ничего такого от девочек нам было не надо. Разве что списывать чтобы давали, но этого же на уроке мира не скажешь!

А вот девчонки на вопрос о том, какими они видят нас, пацанов, по-настоящему разошлись: начали верещать, что наши парни «все какие-то грубые». Дерутся, ругаются матом, обзываются. Колпакову Гогулин взял и учебником по голове ударил, хотя она его всего лишь совершенно небольно уколола английской булавкой. Первое сентября не успело наступить, а пухлую Воронцову мальчики уже «бао-бабой» обозвали. Так вот надо им (то есть нам) от этого избавляться, если они (то есть мы) хотят вообще кому-нибудь понравиться.

Понравиться кому-нибудь захотелось всем нашим парням. Тем более что пришлось согласиться: шандарахнуть учебником по башке или обувным мешком по ногам для наших пацанов было в порядке вещей, это даже считалось проявлением симпатии. На перемене мы принялись обсуждать, как решать эту проблему, и я нашёл идеальный вариант исправиться. Я был единственным в классе, кто не ругался матом, и поэтому кому, как не мне, было работать тренером в благородном деле избавления от грубой лексики. Оставался лишь вопрос, как это сделать. Ведь если какой-нибудь Фоменко подложит Гогулину кнопку на стул, а Гогулин на неё сядет, будет сложно удержаться от сильных выражений.

Так вот что я предложил. Самый сильный стимул для любого приличного парня – это деньги. Коржик в столовке стоит десять копеек, ромовая баба – двадцать, верно? Если я буду брать с них по десять копеек за каждое матерное слово, слетевшее с их уст, они мгновенно разучатся материться: кушать хочется всем. Сафроненко пытался было сторговаться за пять копеек и предлагал ранжировать матерные слова по степени грубости, но на него все зашикали. Исправляться так исправляться, пусть даже и таким жестоким способом, и не стоит усложнять систему. Выругался – выкладывай Санаеву гривенник, что может быть гениальнее?

На первых порах этот процесс сильно вдохновлял всю мужскую часть нашего класса. На следующий день на первой (короткой) переменке я заработал всего тридцать восемь копеек (Рудаков нашёл у себя только восемь, двушку обещал отдать завтра). На большой перемене Чельцов больно шибанул Рудакова железной линейкой по животу, но тот, памятуя о пустых карманах, только сказал: «Ну и додик же ты, Чельцов!» Всё шло прекрасно: пацаны нашего класса на глазах превращались в настоящий клуб джентльменов.

Всё изменилось, когда на третий день мы решили скопом прогулять труд и отправились на школьный стадион играть в футбол. Это занятие обещало стать для меня настоящим эльдорадо, поскольку на футболе ни один из парней не мог удержаться от самых разнообразных, изощрённых ругательств. Вначале они играли молча и насупленно, но после того, как Гуцул с трёх шагов попал вместо пустых ворот в штангу, его команду прорвало.

– Ну как же так, Гуцул?! – завопили они, и я насчитал сразу семьдесят копеек чистой прибыли. – Ну и неприятный же ты человек!

К концу первого тайма я полностью утратил интерес к любимому мной футболу, настолько увлекательно оказалось считать матерные слова моих одноклассников и складывать их в рубли. По итогам матча счёт составил 7:0 рублей в мою пользу, и большинство моих друзей мгновенно стали банкротами. После этого эксперимент пришлось свернуть за их неплатёжеспособностью, и матерная брань вернулась в школьную повседневность.

– Ну и кто там «усамосовершенствовался» с этой матерной историей? – риторически вопрошал теперь Чельцов, дожёвывая лаваш. – Эффекта ноль. Хорошо хоть мы с тобой на эти деньги купили себе два водяных пистолета. Так же точно и сейчас – никакое усовершенствование мне не грозит.

В этот момент мы сидели уже на автобусной остановке, потому что пошёл дождь, а идти домой нам совершенно не хотелось. Лаваш мы прикончили и стали от скуки рассматривать объявления, наклеенные на столбе возле самой остановки. Там было много всякой ерунды про обмен квартир и про курсы кройки и шитья, но тут мой взгляд совершенно случайно упал на одну яркую рекламу: упал и больше не поднимался!

– Чельцов, зырь сюда! – закричал я. – Смотри, что мы сделаем!

В объявлении, обведённом жёлтым фломастером, всё было предельно лаконично:

Мы переглянулись.

– Мы пойдём танцевать ламбаду? – с некоторым опасением спросил Чельцов.