Разумеется, от такой удачи у него отшибло мозг, и он повесил трубку, забыв сообщить своей новой пассии небольшую деталь: с ним вместе приеду я. Но мы решили, что перезванивать второй раз не стоит, а то она, чего доброго, передумает, и вообще все девчонки любят сюрпризы. Некоторое время мы потратили на обсуждение того, что привезти ей в качестве подарка, но денег у нас было ровно ноль, хрустящую картошку мы съели, а в киоске нам грубо отказались дать в долг даже жевательную резинку «Кофейная». В конце концов мы набрали под каким-то клёном жёлтых листьев и сделали из них подобие букета, который, как счёл Чельцов, вполне достоин того, чтобы поставить его в вазу, и будет красиво.

Пока мы занимались подготовительной работой, прошло ещё часа два, и только потом кто-то из нас вспомнил про Мышкину. Так что заявились мы к ней, когда уже смеркалось, и начисто забыли про английский язык и его странную систему глагольных времён.

Мышкина открыла нам дверь бледная и испуганная. Она явно была всё это время на нервах от ожидания, а увидев нас вдвоём, и вовсе растерялась. Но про английский язык она тоже не вспоминала, так что всё началось хорошо.

В тот день главным открытием для нас было то, что Мышкина жила в квартире с целыми двумя бабушками. Учитывая опыт с Астафьевой, мне показалось это не самой многообещающей новостью, но на этот раз бабушки оказались вполне дружелюбными. Одна из них вообще никогда не выходила из своей комнаты, где царил полумрак и аромат каких-то благовоний, так что казалось, что входишь в пещеру седовласой средневековой колдуньи. Бабушка полулежала на большой кровати в дореволюционном наряде и смотрела на вас очень вдумчиво и серьёзно, так что возникало желание немедленно забиться куда-нибудь в угол. В этой комнате невольно хотелось говорить только шёпотом, и все так и делали – кроме самой бабушки, которая задавала вопросы чётко, ясно и хорошо поставленным голосом, обращаясь к нам «молодые люди». Отвечать на эти вопросы было мучительно страшно: всегда чувствовался риск, что ляпнешь что-нибудь не то, и бабушка (которую мы немедленно прозвали Грозной) уничтожит тебя каким-нибудь лучом из левого глаза. Но она реагировала на чепуху, которую мы несли, вполне благосклонно, оставаясь при этом без движения на своих бесчисленных подушках. В ином положении я никогда её не видел. Чельцов позже признавался мне, что неизменно испытывает благоговейный трепет при взаимодействии с Грозной бабушкой, и я, надо сказать, его понимал.

Вторая бабушка, напротив, была живой и непоседливой, в меру говорливой и добродушной – она получила кликуху Весёлая. Пока Мышкина краснела и подбирала слова, Весёлая бабушка молниеносно усадила нас пить чай с ватрушками, на которые Чельцов накинулся так, будто ему было сказано влюбиться не в Мышкину, а в ватрушки. Я больно пнул его под столом ногой и сделал страшные глаза, чтобы он не забыл следовать задуманному нами сценарию. Ведь, согласно первоначальному плану, ему полагалось сделать Мышкиной какой-нибудь комплимент. До этого мы сроду ничего подобного девчонкам не говорили, разве что «козырный ластик, дай попробовать», но это комплиментом никем не воспринималось. Трясясь в трамвае, мы придумали несколько вариантов комплимента, но «красивые глаза» Чельцов просто не мог произнести, а «клёвая причёска» не пригодилась, поскольку у Насти причёска была точно такая же, как всегда, – обычная коса.

– Главное, не говори ей, что у неё красивые уши! – хохотал я и теперь жалел об этом, потому что мы оба помимо воли постоянно смотрели на мышкинские уши, отчего и они, и их хозяйка наливались краской ещё больше.

– Отличные ватрухи! – в конце концов выпалил Чельцов и попал в точку, завоевав сердце если не Мышкиной, то Весёлой бабушки, что со стратегической точки зрения было не менее важно.

Именно поэтому, когда мы сожрали всю выпечку в доме и собрались уходить (абсолютно не затронув проблему Present Perfect в английском языке), обе наши собеседницы любезно проводили нас до двери, а бабуся ещё и предложила:

– Приходите ещё!

Мы пообещали, что непременно.

Проникла ли наша одноклассница в любовные планы Чельцова, мы так и не поняли. Но с того дня «поехать к Мышкиной» стало для нас излюбленным занятием в свободное время, которого у нас тогда было сколько угодно.

«Чем нам заняться» в те годы было основным экзистенциальным вопросом нашего с Чельцовым существования. Уроки заканчивались в час или два часа дня (во всяком случае, в те редкие дни, когда нам удавалось досидеть до конца и ничего не прогулять), домой после них идти не хотелось, а мир вокруг был полон всевозможных чудес, удивительных приключений и интересных людей. Однажды, к примеру, к нам на улице подошёл какой-то пацан нашего возраста и без предупреждения сказал:

– Ребят! Я знаю, где есть карбид. Пошли, покажу.

Мы ведать не ведали, что это за карбид такой, но моментально забыли о том, куда направлялись, и стремительно отправились изучать этот вопрос за нашим новым другом на какую-то строительную площадку в районе станции метро «Ждановская» (впоследствии её переименовали в «Выхино», поскольку, как объяснили мне старушки у подъезда, настоящая фамилия сталинского соратника Жданова была Выхин).

Карбид оказался легковоспламеняющимся веществом, который красочно взрывался, шипел и горел ярко-зелёным огнём. Достать его можно было только вдвоём или втроём, поскольку один должен был стоять «на шухере», а второй – прокрасться в бытовку строителей и похитить кусок карбида. Потому мы и понадобились нашему безвестному приятелю. Поход за карбидом включал в себя обязательные стадии поиска дыры в заборе, приближения ползком к месту хранения чудесного ресурса, томительного ожидания под грудой каких-нибудь шлакоблоков и неизбежный окрик «Эй, вы!», после которого все участники разбоя быстрее ветра мчались обратно к спасительной дыре. Если бы нас в этот момент видел наш физрук Анатолий Семёныч по прозвищу А, который упражнение по метанию мяча почему-то именовал «имитацией мяча», он мог бы нами гордиться: мы точно бежали быстрее брошенного мяча, имитируя его изо всех сил.

В тот день мы взрывали карбид в близлежащем дворе минут сорок, пока нас не прогнали жители соседнего дома, которым показалось, что у них под окнами идёт жестокий стрелковый бой. После этого мы расстались с нашим наводчиком лучшими друзьями, чтобы никогда больше не встретиться.

В другой раз лютой зимой мы с Чельцовым медленно бродили по дворам, пиная собственные мешки со сменной обувью, как вдруг наш взгляд наткнулся на нечто удивительное: стеклянную бутылочку из-под виски объёмом 0,15 литра, какие дают пассажирам в самолётах. То есть это я сейчас в курсе, где их такие дают, а тогда мы ничего о самолётах не знали. Видимо, кто-то выкинул её из окна на улицу. До этого мы никогда в жизни не видели таких маленьких бутылок и пройти мимо, разумеется, никак не могли. Бутылочка стала нашей добычей, но перед нами сразу же встал закономерный вопрос: что с ней теперь делать? По какой-то неведомой причине наша умственная работа по этому вопросу привела к неожиданному результату: мы решили наполнить эту бутылку бензином. Дальше наша фантазия не двинулась, потому что мы принялись думать, где этот бензин раздобыть, и спустя короткое время оказались на бензозаправке на Московской кольцевой дороге. Последовательно слив капли оставшегося топлива из всех колонок, мы вылили гораздо больше бензина себе на руки, лицо и одежду, так что из моих варежек можно было делать факелы, но успели наполнить бутылку раньше, чем нас оттуда попёрла суровая кассирша.

Важнейшая задача была выполнена, а вот куда девать бутылочку с бензином (тем более что крышки у нас не было), мы не знали. Нести её домой было как минимум рискованно: моя чувствительная сестра Алёнка, скорее всего, выставила бы меня из дома вместе с бутылкой и её запахом, а чельцовский отец наверняка взялся бы за ремень, потому что делал это по любому мельчайшему поводу. Оставался единственный выход: разумеется, горлышко бутылки нужно забить куском коры, после чего её следует оставить в дупле какого-нибудь дерева.