На счастье, Чельцов знал одно такое дерево в Терлецком парке, и мы, невзирая на двадцатиградусный мороз, направились прямиком туда. Шли мы долго. Иногда нам попадались дупла, но Чельцову они не нравились. Они казались ему какими-то ненадёжными. «Наше» дупло, по его словам, находилось на острове посреди замёрзшего пруда, что было лучше всего: ведь лёд скоро растает, и до бутылки уже никто не доберётся. Доберёмся ли до неё мы сами, вопрос не стоял. Уже в сумерках, преодолевая сугробы по пояс, мы добрели до острова на пруду и опустили бутылку с бензином в глубокое дупло старого тополя. Подозреваю, что сегодня, тридцать пять лет спустя, она по-прежнему спокойно там лежит. Мы никогда больше не вспоминали о ней. И хотя запах бензина весь остаток зимы стойко держался в моих варежках, в тот день мы были совершенно счастливы.

Легко понять, что походы к Мышкиной домой были прекрасным вариантом провести наши свободные часы хоть с каким-то смыслом, и мы стали пользоваться этой возможностью весьма часто. Иногда мы звонили предупредить её об этом, но чаще нет, потому что по телефону она могла начать протестовать, выдвигая какие-то слабые аргументы про необходимость штудировать внеклассное чтение по английскому или убираться в своей комнате. Мы решали, что влюблённого мужчину такие глупости не должны останавливать и что мужская сила заключается в том, чтобы «нет» превратить в «да», поэтому мы садились на трамвай или ещё чаще брели по трамвайным рельсам до самой улицы Братской, ведь трамваи в те годы ходили с большими перебоями.

Заставить нас свернуть с пути могло разве что кафе-мороженое, где, при наличии небольшой суммы денег, нам выдавали холодные железные миски на ножке с тремя шариками пломбира, посыпанными шоколадной стружкой, и по стакану лимонада. Именно в кафе-мороженом и родилась идея перейти к следующему этапу соблазнения Мышкиной. Родилась она довольно спонтанно и в общем-то из совершенно стороннего разговора:

– А знаешь, Санаев, – сказал Чельцов, глядя на потолок через пузырьки лимонада, – у меня есть дядя – настоящий алкоголик. Он пивную бутылку открывает глазом! И представь, умеет пить не глотая.

– Что за глупости! – лениво откликнулся я. – Про глаз ещё ладно, хотя это должен быть очень мощный глаз. Но никто не может пить не глотая.

– Вот он может. Ну он настоящий алконавт и настолько часто пьёт, что насобачился не глотать совсем.

Мы оба, не сговариваясь, отхлебнули лимонада и попробовали не сглотнуть: ничего не вышло.

– Я не знаю, как он это делает, – с досадой сказал я, откашливаясь.

– А я знаю, – парировал Чельцов, хотя ничего, конечно же, не знал. – Он берёт, запрокидывает голову и льёт водку прямо в горло, чтобы она не задерживалась во рту.

Сказано – сделано. Я взял стакан, запрокинул голову и вылил в горло всё, что смог, ничего не задерживая во рту. Жуткий кашель пробрал все мои внутренности, а лимонад полился обратно из носа и рта, заливая мою одежду, стол, хохочущего Чельцова и кафельный пол заведения. Оставаться внутри стало опасно, потому что к нам чеканным шагом уже направлялась официантка. Мы быстро похватали ранцы и выбежали на улицу, на ходу натягивая куртки. Секрет чельцовского дяди-алкоголика остался нераскрытым.

– Ну что, пошли теперь к Мышкиной? – едва отдышавшись от смеха, спросил Чельцов.

– Нет уж. Я весь липкий, в мороженом и лимонаде, – досадливо возразил я. Дядя Чельцова меня порядком разозлил. – И вообще, сколько можно нам туда таскаться, Чельцов? Мы ж не паломники какие-нибудь, а она не священная статуя Будды. Любви ты так не добьёшься, поверь моему опыту. Пора бы уже пригласить Мышкину на нормальное свидание!

Какой-никакой, а опыт у меня и правда был. С самого начала учебного года я гулял с Аллой Шныряевой – новенькой в нашем классе, которая оказалась весёлым и хорошим попутчиком. Всякие там объятия и поцелуи нам тогда даже не приходили в голову, так что мы в основном гуляли по парку, ходили в кинотеатр «Саяны» либо сидели у неё дома и пинали балду, пользуясь отсутствием каких-либо бабушек. Последнему обстоятельству Чельцов сильно завидовал. На всякий случай он попытался сам пару раз заглянуть к Шныряевой, но я быстро растолковал ему, что его потуги бесперспективны и что безопаснее ему будет заняться Мышкиной. Собственно, моё стремление свести их двоих во многом и объяснялось некоторой ревностью. И хотя я заставил Шныряеву дать мне письменную клятву «Я, Шныряева А. С., клянусь никогда в жизни не разговаривать с А. Чельцовым, кроме случаев, когда он на математике просит у меня транспортир, поскольку свои забыл дома», всё-таки мне было бы спокойнее, если бы мой дорогой друг любил кого-нибудь другого.

Последующую неделю я потратил на то, что растолковывал Чельцову, что такое свидание и как на него ходят. Благодаря прогулкам со Шныряевой я обладал в его глазах высочайшим знанием в вопросах любви, поэтому он меня даже не прерывал. В конце концов у нас вырисовалось несколько схем романтической встречи:

1. Кафе-мороженое – в том случае, если у Чельцова будут деньги и если недобрая официантка успеет позабыть наши упражнения с лимонадом по методу чельцовского дяди.

2. Пончиковая возле метро – денег там особо не нужно, зато всегда пускают погреться, хотя иногда туда именно с этой целью забредает всякая пьянь, так что гарантировать абсолютную романтику будет несколько сложно.

2. Кинотеатр «Берёзка» – в том случае, если там идёт что-то подходящее. Мне стоило большого труда убедить моего друга, что исторический боевик «Квентин Дорвард – стрелок королевской гвардии» может нравиться нам с ним, но для Мышкиной не подходит, ей лучше что-то вроде «Алисы в Зазеркалье». Но рассказывать Чельцову – кинозвезде союзного масштаба – о тонкостях кинематографа нам обоим показалось бессмысленным, так что выбор репертуара я оставил за ним.

Можно было, конечно, просто пойти с Мышкиной прогуляться по району или сходить в парк аттракционов, но Чельцов очень боялся, что с ней не о чем будет говорить, что она будет только краснеть, стесняться всего на свете и вместо волнующих разговоров о любви на их свидании будет царить мрачное молчание.

Приглашать девушку на свидание в первый раз – тяжёлый и неблагодарный труд. Во-первых, надо на это решиться, что не всякий может – хотя бы потому, что всегда есть вероятность быть посланным на фиг и обрести комплекс неполноценности на всю оставшуюся жизнь. Во-вторых, непонятно, какими именно словами такое приглашение выразить. Ведь если просто обернуться на литературе к Мышкиной и выпалить: «Пошли сегодня в кафе-мороженое пломбира сточим?» – то реакция может быть вообще непредсказуемой.

Девушкам нельзя доверять – это вам подтвердит любая девушка. Напишешь ей любовную записку – она, чего доброго, ничего не ответит, да ещё и будет глупо хихикать на переменах, победно демонстрируя эту записку всем своим подружкам. Позвонишь домой с приглашением – может взять да отказаться, сославшись на недостаток времени: у них же вечно то музыкалка, то художественная школа, то, не дай бог, фигурное катание где-нибудь на катке стадиона «Авангард».

– Тебе-то хорошо, – ныл Чельцов. – Вы со Шныряевой живёте рядом и ездите из школы на одном автобусе! Вы там и сошлись, в автобусе!

На самом деле было не совсем так. Сошлись мы со Шныряевой на школьном дежурстве. В середине сентября подошла очередь нашего пионерского отряда дежурить по школе, и Шныряева получила задание нести вахту возле бюста Ленина в главном холле на первом этаже. Моё задание было прозаичнее: мне надо было вымыть шваброй этот самый холл. Но так уж мне не повезло, что, только получив от уборщицы швабру, тряпку и ведро с водой, я слишком резко наклонился вперёд, чтобы намочить тряпку, и мои старые, ещё прошлогодние школьные брюки неожиданно разошлись сзади по шву, образовав огромную прореху. Слава богу, Шныряева не услышала жуткого звука разрываемой ткани, но идти в таком виде я уже никуда не мог, пол мыть, разумеется, тоже и весь урок простоял рядом с ней, небрежно, но плотно прислонившись спиной к стене. Потом Чельцов вынес мне из класса ранец, и я отправился домой, держа его строго за спиной. Даже лучшему другу я не стал рассказывать о своём позоре – сказал, что заболел и пойду спать.