Поэтому на его заявление об автобусе я промолчал. Тем более что общий автобус действительно играл важную роль в нашем со Шныряевой романе: именно там мы вели свои бесконечные разговоры. Трепаться с ней можно было обо всём на свете, так что даже и домой идти не хотелось, и наши свидания, начинаясь с автобуса, иногда заканчивались уже затемно. Я, конечно, рассказывал ей про чельцовские потуги с Мышкиной, и мы вместе ржали над этими двумя чудиками. О подобном родстве душ Чельцову можно было только мечтать.

В конечном итоге мы решили, что разумнее всего будет проводить Мышкину из школы домой и в ходе малозначащей беседы о каком-нибудь предстоящем изложении по русскому пригласить её в кино или в кафе. Этот план показался нам самым хитроумным, и Чельцов даже придумал несколько ярких фраз для первого контакта: спокойных, но твёрдых, подчёркивающих абсолютную уверенность в себе, которой у него абсолютно не было. Среди этих фраз моим фаворитом была следующая: «Я тут двадцать копеек сдачи у мамы заныкал, может, в „Берёзку“ рванём или пончиков поедим?»

Я заставил Чельцова вызубрить эти фразы и отправился спать: назавтра нас двоих ждал тяжёлый день.

Но день оказался даже тяжелее, чем мы предполагали, потому что нас ждало оглушительное фиаско.

Сначала вроде бы всё шло как по маслу. Чельцов отловил Мышкину после уроков при выходе из раздевалки, случайно (но больно) ударил её по ногам мешком со сменкой и выдал неожиданное для самого себя «Извини!». А когда не успевшая даже покраснеть от неожиданности Настя только открыла рот, он уже довольно жёстко предложил ей вместе дойти до трамвайной остановки, буквально не оставив выбора. Первый интимный контакт был достигнут, тем более что, пока мой дружище увлекал свою возлюбленную в их первое в жизни романтическое путешествие, я удачно отвлёк её подругу Яндуганову, чтобы она, не дай бог, не последовала за ними.

По пути к остановке, как поведал мне вечером взволнованный Чельцов, они шли практически молча, плотным строем, плечом к плечу, и лица их были сосредоточенны и угрюмы. Киоск мороженого, где он планировал на последние деньги купить Мышкиной вафельный стаканчик и холодом растопить её сердце, оказался закрыт, и объявление «Мороженое нет. Жду машина», которое вывешивал знакомый всей школе продавец-узбек, ещё усугубило их подавленное состояние. В 37-м трамвае их грубо заставили уступить место какой-то старушенции. Оба не знали, с чего начать любовный роман. Наконец, когда Чельцов всё же решился отойти от бессмысленной беседы о вчерашних забегах на физкультуре и выдавил из себя какое-то подобие приглашения на свидание, Мышкина, покраснев до уровня красного светофора на ближайшем перекрёстке, твёрдо отказалась с ним встречаться.

– Как это отказалась? – поразился я. – Да она небось дар речи потеряла просто!

– Да вот она его заново нашла, причём довольно быстро! – обиженно кричал Лёха. – И представь себе, начала мне рассказывать, что она сейчас занята учёбой по горло, что у неё выходит тройбан по английскому, надо зубрить, и она не сможет объяснить ни родителям, ни тем более обеим своим бабушкам, с какой это стати она ходит гулять с мальчиком, да ещё и троечником! Она готова возвращаться со мной домой после школы, но ходить гулять не сможет.

– Так пусть она им всем скажет, что идёт на дополнительное занятие по инглишу, причём не с тобой, а с Яндугановой или там с Абдулиной, – цинично предложил я.

– Да говорил я! – Чельцов уже чуть не плакал. – Она ни в какую. Бормочет: «Не могу врать родителям».

Господи боже, да кому же ещё тогда врать-то! Будто бы они нам не врут. Спросишь у них, к примеру: мам, а давай купим мне велосипед с моторчиком? Нет, никак нельзя, потому что у папы якобы аллергия на запах бензина, поэтому ни мопеда, ни велосипеда с моторчиком. А когда я папу спросил, откуда у него эта аллергия и не выпил ли он, случайно, в детстве маленькую бутылочку бензина (вроде той, которая хранится у нас в дупле на острове посреди пруда), он вообще долго не мог понять, что я имею в виду. Врут, только и делают. Точно так же моей сестре Алёнке не давали собаку завести: якобы у папы и на собак тоже аллергия. Впоследствии выяснилось, что никакой аллергии ни на что у него нет, а родители нас надули, поскольку просто-напросто боялись, что щенок посдирает им все обои. Додавив их всё-таки через пару лет, мы получили щенка и довольно скоро убедились, что опасения по поводу обоев были абсолютно обоснованными.

Но Мышкина была девочкой примерной и родителям говорила всё как на духу. А также ежедневно демонстрировала им свой школьный дневник, отражающий нелёгкую и часто безуспешную борьбу с английским языком. Балансируя между четвёркой и тройкой в четверти, как между жизнью и смертью, Настя в самых смелых мечтах не могла рассчитывать, что кто-нибудь из родственников отпустит её гулять с Чельцовым, который, как известно, далеко не отличался репутацией лингвистического гения.

Некоторое время у нас ушло на то, чтобы придумать путь устранения этого препятствия. Мы отмели вариант похищения Мышкиной и насильного похода с ней в кино. Мы отбросили предложение откровенного разговора с Грозной бабушкой (Чельцов сказал, что лучше подохнет, чем решится ещё раз войти в её пещеру, и я не стал спорить), а Весёлая бабушка таких вещей не решала. Как-то раз мне пришла в голову идея заманить Мышкину на свидание с Азарским – тот был отличником, с ним бы её гулять отпустили, – а когда она придёт, вместо Азарского из-за куста выпрыгнет мой друг Чельцов, и дело в шляпе. Мы даже потренировались. Из-за куста Лёха действительно выпрыгивал как надо – лихо, с гиканьем, с безумным взглядом, – но вся схема нам показалась какой-то унизительной. Ну что он, хуже Азарского, что ли?

– Ну что ты, хуже Азарского, что ли? – кричал я. – Да в нём роста максимум сто сорок сантиметров, а у нас с тобой по сто пятьдесят три чистыми. Тут выход один, Чельцов.

– Какой? – с проблеском надежды в голосе спросил он.

– Ты сам должен отличником стать. Тогда ты будешь вытаскивать Мышкину на свидания под видом совместных занятий математикой, английским или чем там ещё. Да хоть физрой! Тогда ты приобретёшь солидную репутацию в глазах всех её бесчисленных бабушек и родителей, завоюешь их доверие и сможешь заполучить желаемое. Путь к сердцу Мышкиной лежит через её родичей!

Я предполагал, что Чельцову такой выход вовсе не понравится, и выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений.

– Ну ты чего, Санаев, ошизел совсем? Где я и где пятёрки? Ты разве не помнишь, что было на школьной олимпиаде по русскому?

Я хорошо помнил, что там было. Всё дело в том, что наша учительница Лариса Павловна по кличке Змей Горыныч уважала меня, а вот Чельцова недолюбливала. Возможно, потому что он стабильно писал все диктанты на два, а у меня есть одна странная особенность: я никогда не делаю орфографических ошибок. Участковый врач в поликлинике назвал это «врождённой грамотностью», что звучит как тяжкая хроническая болезнь, но факт есть факт: за любой диктант я всегда получал только пятёрки. Так что даже мои вольные по стилю сочинения неспособны были поколебать симпатию Горыныча ко мне. Однажды мы должны были описывать какую-то классическую картину, где две девочки и собака сидят на берегу и ждут возвращения отца с морской рыбалки. Лариса Павловна попросила написать сочинение от имени кого-то из героев картины, «даже если его на картине сейчас нет». Чельцов, с трудом отвлёкшись от хлебного мякиша, из которого мы по его предложению лепили «копию Мышкиной в натуральную величину», шепнул:

– Ты от чьего имени будешь писать?

– От имени собаки, – флегматично предположил я.

Чельцов загадочно улыбнулся про себя и написал сочинение от имени акулы, сожравшей отца девочек – её как раз не было на картине, как и просила Горыныч. Ну и схлопотал два балла за содержание, а два за грамотность ему и так были обеспечены.

И вот эта самая Лариса Павловна насильно затащила меня участвовать в школьной олимпиаде по русскому языку. Для этого надо было притащиться в школу в субботу и в течение полутора часов выполнять какие-то хитроумные задания по русскому, а так как Чельцову делать было нечего, то он тоже увязался со мной.