Гоги повернулся к большому зеркалу и удивился. Отражение показывало элегантного джентльмена, который мог бы свободно посещать лучшие рестораны Европы. Костюм не просто сидел хорошо — он преображал.

— Это действительно другой человек, — признал он.

— Хороший костюм делает мужчину, — философски заметил портной. — А этот костюм — особенный. Видите, как ложатся плечи? Как подчёркнута талия? Классическая английская школа кроя.

Гоги повертелся перед зеркалом. Фигура в синем костюме выглядела стройной и представительной. Цвет действительно оттенял глаза, делая их более яркими.

— А галстук? — спросил он.

— Уже подобран, — Моисей Наумович протянул шёлковый галстук серебристого цвета с тонким узором. — Классическое сочетание. Не кричит, но подчёркивает достоинство костюма.

Галстук лёг идеально — ни слишком широкий, ни слишком узкий. Узел получился аккуратным, без излишней пышности.

— Теперь вы выглядите как настоящий директор, — одобрил портной. — Солидно, но не вычурно. Элегантно, но не вызывающе.

Когда Гоги переоделся обратно, Моисей Наумович аккуратно упаковал костюм в чехол.

— Носите с удовольствием, — сказал он. — И помните — хороший костюм требует ухода. Чистка только в лучших заведениях, хранение на плечиках.

Следующей остановкой был сапожник на Петровке. Иван Фёдорович, мастер-обувщик, встретил Гоги с не меньшим энтузиазмом.

— А вот и наш заказчик! — приветствовал он. — Туфли получились что надо. Сами увидите.

Оксфорды из чёрной кожи лежали в коробке, завёрнутые в мягкую ткань. Кожа была отполирована до зеркального блеска, швы аккуратные, без единого изъяна.

— Подошва кожаная, как заказывали, — пояснял мастер. — Каблук небольшой, для удобства. Внутри мягкая стелька — нога не устанет даже после долгого дня.

Гоги надел туфли. Они сели идеально — не жали, не болтались, словно были частью ноги.

— Пройдитесь, — предложил сапожник.

Несколько шагов по мастерской показали — обувь действительно удобная. Никакого дискомфорта, никаких неприятных ощущений.

— Отличная работа, — похвалил Гоги.

— Это ещё не всё, — Иван Фёдорович достал из-под прилавка небольшой набор. — Щётки для чистки, крем для кожи, специальная ткань для полировки. Хорошая обувь требует ухода.

— А прослужит долго?

— При правильном уходе — лет десять, не меньше. Подошву можно будет заменить, когда сотрётся. Верх останется как новый.

Туфли были упакованы в отдельную коробку вместе с набором для ухода.

Выйдя на улицу с двумя покупками, Гоги чувствовал себя странно. Словно приобрёл не просто одежду и обувь, а новую социальную роль. Костюм и туфли такого качества носили люди определённого круга — успешные, влиятельные, состоявшиеся.

— Семён Петрович, — сказал он водителю, — теперь в Переделкино. И осторожнее с поворотами — везём дорогую покупку.

— А можно поинтересоваться, для какого случая такая покупка? — спросил водитель.

— Для представления фильма высшему руководству. Нужно выглядеть соответственно.

— Понятно. Значит, большие дела намечаются.

— Очень большие.

Дома Прасковья Николаевна встретила покупки с восхищением.

— Ой, какая красота! — воскликнула она, когда Гоги показал костюм. — Настоящий барский костюм. А туфли-то какие! Блестят как зеркало.

— Теперь буду выглядать как настоящий директор.

— Да вы и так хорошо выглядели. Но теперь совсем другое дело. Солидность какая!

Гоги повесил костюм в шкаф, поставил туфли на специальную полочку. Завтра предстояла важная встреча, и к ней нужно было подготовиться не только морально, но и внешне.

Глядя на свои новые приобретения, он думал о том, как быстро меняется жизнь. Ещё полгода назад он жил в бараке, донашивал старые вещи, мечтал о приличном костюме. А теперь у него есть одежда, которая не уступает лучшим европейским образцам.

Но главное было не в костюме, а в том деле, ради которого этот костюм покупался. «Василиса и Дух леса» приближалась к завершению, и скоро весь мир увидит плоды его труда.

Новый костюм был символом нового этапа жизни — этапа признания, успеха и больших возможностей.

Ноябрь 1950 года превратился в безумный марафон. Гоги практически поселился в студии А4+, приезжая домой только переночевать. Фильм нужно было закончить к декабрю, и каждый день был на счету.

— Борис Анатольевич, где кадры сцены в священной роще? — спрашивал он, пробегая мимо рабочего места художника.

— Дорисовываю последние детали. К вечеру будут готовы.

— Отлично. Петров, как дела с анимацией превращения Лешего?

— Двадцать кадров из тридцати готово. Завтра доделаю остальные.

Гоги носился по студии как вихрь, контролируя каждый этап работы. В его блокноте были расписаны задачи по часам — кто что должен сделать, когда и в каком качестве.

Утром он проверял готовые кадры, днём работал с аниматорами над сложными сценами, вечером сидел в звукозаписывающей студии, сводя музыку с изображением.

— Арам Ильич, — говорил он Хачатуряну по телефону, — нужно ускорить темп в сцене погони. На два удара быстрее. Да, я понимаю, что это меняет характер музыки, но иначе не успеваем.

Музыку записывали по частям — сначала основные темы с полным оркестром, потом добавляли детали. Хачатурян лично дирижировал каждой сессией, добиваясь идеального звучания.

Параллельно шла работа с актёрами. Валентина Серова приезжала в студию каждый день, озвучивая Василису сцену за сценой.

— Георгий Валерьевич, — говорила она, — может, сделаем этот монолог более эмоциональным? Девочка же впервые видит духов леса.

— Давайте попробуем. Но помните — удивление, а не страх.

Серова входила в роль полностью. Она изучила все народные сказки о Василисе Премудрой, слушала записи русских песен, чтобы понять интонации.

Михаил Жаров записывал воеводу с особой тщательностью. Каждую реплику повторял по несколько раз, находя точную интонацию.

— Вот здесь, — говорил он, указывая на текст, — воевода понимает, что ошибается. Нужно показать это голосом, без слов.

Сергей Мартинсон превращал Лешего в живого персонажа. Его голос становился то древним и мудрым, то добродушным и простодушным.