Аня судорожно сглотнула, и холод резанул по горлу, вызывая сдавленный кашель.

— Ты любил ее? — по-детски глупый вопрос, за который она тут же мысленно отругала себя. Но слова было не проглотить, как кубик льда. К тому же Анне казалось — она нащупала ту самую ниточку, что вела к разматыванию клубка Шуваловских тайн.

Алекс скривился.

— Юность все меряет любовью.

На секунду Орловой показалось: мужчина не ответит. Он отстранился и вернулся к еде, кусая и методично пережевывая, пока весь бутерброд не исчез. Ничего не оставалось, как последовать примеру. Хотя аппетита не было, Ане удалось впихнуть в себя несколько кружочков огурца и тост хрустящего хлеба.

— Нам было по двенадцать лет. Ни о какой любви речи не шло. Просто одни и те же книги, которые мы читали, песни, которым подпевали, шутки, которые были понятны только двоим и дурацкие мечты, ни одна из которых не осуществилась.

Алекс сопровождал рассказ звоном кубиков льда, один за другим кидая их в высокий стакан, пока не заполнил его доверху.

— А потом меня усыновила Шувалова, а Янка покончила с собой. Вот и вся история.

Он стоял напротив, глядя с вызовом и нескрываемой болью, которая сквозила в сжатых на стакане пальцах, в расправленных с вызовом плечах, в звенящих о стекло кусочках льда, в неприкрытых шрамах на запястьях.

— Почему? — Аня чувствовала, что это далеко не все. Знала, что лучше промолчать и вряд ли она добьется чего-то, кроме очередного приступа ярости или грубого противодействия. Но она не могла позволить себе сдержаться, подобравшись так близко, заглянув во тьму, где внезапно стало чуточку светлее от приоткрытой ею двери.

— Потому что самое страшное зло не прячется в темноте, а открыто живет среди белого дня. Дышит, смеется и чувствует себя человеком.

Расшифровывать смысл сказанного Алекс не стал. Подошел так, что голые девичьи колени уперлись в трикотаж спортивных брюк. Вытащил двумя пальцами кубик льда и провел им по ее обнаженной ключице, видной в вороте футболки. Холод обжег кожу, заставив вздрогнуть.

Алекс не останавливался — лед скользил вниз, медленно по тонкой ткани, прикрывающей грудь. Мокрое пятно расползалось, футболка прилипала к коже, оформляя контуры тела. Аня закусила губу.

Пальцы Алекса замерли у заостренного, проступающего через ткань соска. Лед таял, холодя и будоража. Шувалов резко наклонился, впился губами в мокрую ткань, высасывая холодную воду прямо через материал, втягивая грудь, опаляя жадным ртом. Девушка вскрикнула, когда горячий язык обжег кожу сквозь тонкий хлопок. Но не успела она в полной мере осознать ощущения, как ледяное прикосновение вынудило бедра раздвинуться, пропуская мужскую ладонь.

Лед скользнул по внутренней стороне, заставив мышцы Ани резко сжаться. Она шумно втянула воздух через зубы, пальцы впились в край стола. Алекс наблюдал за реакцией с тем же вниманием, с каким минуту назад методично нарезал мясо — анализируя, просчитывая, находя уязвимые места.

— Холодно? — голос звучал низко, почти бесстрастно, но в глазах горел опасный интерес.

— Не так, как тебе кажется.

Он усмехнулся, провел кубиком выше к самому чувствительному месту — медленно, намеренно, проверяя, сколько она выдержит.

— А теперь? —быстро присел на корточки, между разведенных ног. Губы обожгли кожу там, где только что был холод. Язык скользнул по клитору и Аня сдавленно застонала, впиваясь ногтями в плечи. Контраст был невыносим — ледяное жжение сменилось влажным жаром, заставляя тело выгибаться.

— Ты издеваешься… — прошептала она, хватая его за волосы.

— Нет. — Он поднялся, его дыхание коснулось губ. — Продолжаю урок. Холод может гореть, а боль тем острее, чем сильнее любят.

И, прежде чем девушка успела ответить, он подхватил ее под ягодицы, в одно движение пересаживая на стол, спустил резинку штанов и взял — резко, властно, без прелюдий. Почти так же, как первый раз.

Александр не был нежен. Но теперь в каждом движении пульсировала не злость, а напряжение — будто он пытался доказать себе, что она все еще здесь. Настоящая. Живая. Его.

Аня ответила с той же яростью — впилась ногтями в плечи, прикусила губу, скрестила ноги на пояснице, сжимая бедра. Они боролись, поверяя друг друга на прочность некоторое время, пока движения не стали мягче, размереннее. Девушка уступала, отдаваясь ритму шлепков тела о тело, слушая прерывистое дыхание у своего виска, ловя ладонь и сплетая пальцы, точно срастаясь в единое целое, и с наслаждением чувствовала, как любовник открывается, принимая ее незатейливую ласку.

Это было похоже на битву и танец двух стихий — он пытался быть грубым, она отвечала нежностью. Он кусал грудь — она гладила по волосам. Он вбивался со всей силы, а она отдавалась, целуя в ответ. Он ненавидел эту покорность. Ненавидел, что она не боится. Он пытался ее наказать, оттолкнуть, но в итоге только сильнее прижимал к черному татуированному сердцу и ненавидел себя за эту слабость.

— Я не стану тем, кого ты хочешь видеть, — прошептал в растрепанные светлые волосы уже на пике, едва успевая покинуть лоно.

Аня в ответ прижалась, не отпуская, подставляя ладонь вязкому семени.

— Я уже вижу того, кого хочу.

Она верила в эти слова, а он просто не знал, что делать с сильной самоотверженной душой, помещенной в хрупкое желанное тело.

* * *

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь мансардные окна, разбудили Аню раньше будильника. Она потянулась, инстинктивно ища тепло мужского тела, но простыни рядом были холодными и гладкими — Александр встал давно.

Спускаясь по лестнице босиком, в одной его футболке, девушка замерла на последней ступени. Алекс сидел на барном стуле у кухонного острова — безупречный, собранный, в свежей рубашке с застегнутыми на запястьях манжетами. Перед ним на столе стояли две чашки черного кофе и миски с овсянкой, украшенной ягодами. На диване у камина аккуратно лежало новое платье винного цвета и комплект кружевного белья.

— Завтракай, одевайся и приводи себя в порядок, — сказал он, не отрываясь от экрана планшета. Голос был ровным, деловым. — Такси приедет через час.

Аня медленно подошла к столу, чувствуя, как между ними снова вырастает невидимая стена. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, а от этой внезапной отстраненности, которая била больнее всего физического насилия.

«Плата за ночную откровенность и близость», — мелькнуло в голове. — И что теперь: делать вид, что ничего не было?'

Она осторожно опустилась на стул, сжимая в ладонях теплую чашку. Шувалов даже не повернул головы в ее сторону. Как будто вчера не было жарких прикосновений, отчаяния и странной исповеди тел на грани между огнем и льдом.

Аня горько улыбнулась — они возвращались к ролям сотрудницы и босса, с небольшой поправкой на секс. Орлова украдкой провела пальцами по шее, где еще чувствовались следы его пальцев. Синяков не осталось — только память.

— Платье винное для уже не невинной, — позволила себе легкий каламбур, проверяя, отреагирует ли Александр.

Веки мужчины дрогнули — единственный признак, что он услышал.

— Спасибо за завтрак, — тихо сказала она.

Алекс лишь кивнул, по-деловому, формально, как начальник подчиненной. «Ладно. Сыграем в эту игру», — Аня сделала глоток кофе. Горький, терпкий, как и само утро после ночи то ли схватки, то ли любви. Показательным равнодушием Шувалов наказывал за вчерашнюю слабость, за все откровения и стоны, отгораживаясь от произошедшего привычной деловой маской холодного циника.

Когда Аня, поковырявшись в овсянке и допив кофе, встала, чтобы переодеться, Алекс, наконец, поднял глаза.

— Завтра в девять утра планерка. Не опаздывайте, Анна Владимировна.

Голос был ледяным, взгляд — отстраненным. Босс — не любовник.

Аня прикусила губу — изнутри, чтобы он не заметил, и кивнула.

— Поняла, Александр Александрович, — попыталась вернуть его же тон.

Платье на диване было того же размера и фирмы, что разорванный вчера синий шелк. Вероятно, Шувалов посмотрел бирку и заказал новое. Как оно успело приехать за несколько часов в ночь с субботы на воскресенье оставалось загадкой. Впрочем, что для одних невозможно, то других — вопрос цены. Ткань была мягкой, дорогой, как и белье. Как будто Алекс пытался компенсировать вчерашнюю грубость.