Все смеются, а я чувствую, как тепло разливается в груди. Наша история такая яркая, что муж любит ее часто вспоминать. Правда, я строго-настрого запретила рассказывать о том, как я застряла в его ресторане во окне. Пусть это останется нашим личным, интимным воспоминанием.

После ужина Алиса помогает мне с посудой на кухне:

– Марин, я... хочу извиниться. За все те глупости, что наговорила тебе. Я была избалованной девчонкой, но Витя помог мне стать нормальной. Ну, и мой психолог, конечно, – добавляет она с улыбкой. – Я ненавидела тебя, потому что Ацамаз всегда отзывался о тебе хорошо. У меня был пунктик на фигуру. Я не понимала, как можно любить толстую. Мать все мое детство заставляла меня следить за фигурой, запрещала есть сладости, отбирала лишнюю, по ее мнению, булку. Вдалбливала мне в голову, что мужчины не будут любить меня, если я стану жирной. Я ходила вечно голодной, ведь у меня всегда была склонность к полноте… И я не понимала, почему тех, кто не следит за фигурой, любят безо всяких условностей. В то время как мне стоит огромных усилий быть стройной. Но сейчас, – она усмехается, поглаживая себя по увесистым бокам. – Витя без ума от меня. Да, любят не за фигуру. Это факт. Психолог помог мне осознать мою проблему и проработать ее. Так что дело было не в тебе, а во мне и моих отношениях с мамой.

Ее глаза становятся влажными, и я протягиваю руку, касаясь ее ладони.

– Все в прошлом, Алиса. Забудь. Я не обижаюсь на тебя.

– Я и на Виктора сердилась за его лишний вес поначалу. Он привлекал меня, как мужчина, но я боялась себе признаться в этом. Отпихивала его, говорила гадости… Но он был терпелив со мной и вот... расколдовал меня, можно сказать. Знаешь, а моя мать довела себя до анорексии и плохо закончила. Я не хочу быть такой, как она.

– И не будешь.

– А что Ацамаз? – Алиса вытирает подступившие слезы. – Где он сейчас? Что-нибудь знаешь про него?

– Вляпался здесь в неприятности и смылся на родину. Там женился, как и хотел, на своей, – пожимаю плечами. – Ко мне полиция приходила, искала его. А так, я не слежу за его жизнью. Мне не интересно. Драмы хватает и в турецких сериалах.

Алиса издает смешок и качает головой:

– Знаешь, а ведь мы не спали с ним. Можешь мне не верить, но это правда. Так и не дошло дело до постели. Может, после моего признания тебе станет легче.

– Не знаю, легко мне или нет, – честно отвечаю я, вытирая тарелку. – Это было так давно. Словно в другой жизни. И случилось будто не со мной.

– Понимаю. Сама такая. И что я в нем только нашла? Обычный балабол: твои глаза как горы Эльбруса, бла-бла-бла. Привлекал меня, пока был несвободен. А как ты ему пинка под зад дала, сразу и мне не нужен стал. Так что на родине ему самое место. Счастья ему и черноглазых детишек побольше.

Я вытираю руки полотенцем и смотрю в окно, где уже окончательно стемнело. В отражении стекла вижу наши силуэты – две женщины, которые когда-то были врагами, а теперь стоят в теплой кухне, под мягким светом лампы, и говорят о давно утихших бурях.

Настоящее счастье – вот оно. Простое, теплое, без всяких интриг.

– Алис, слушай, и ты меня прости. За ту выходку в ресторане… Грибочки в сметане, помнишь?

– Как же мне это забыть? – усмехается она.

– Простишь?

– Да ладно, будем честны, я тогда была не права. Вот и получила по заслугам…

Вечер продолжается за душевными разговорами, воспоминаниями и планами на будущее. Алиса делится новостью, что они с мужем присматривают дом поближе к нам, чтобы наши дети росли вместе.

Гоша тут же предлагает свою помощь:

– Я знаю всех лучших агентов. И, конечно, гарантирую семейную скидку – внукам только самое лучшее!

Его энтузиазм заразителен, и даже серьезный муж Алисы не может сдержать улыбку.

Когда гости уходят, а близнецы наконец засыпают, Гоша обнимает меня сзади, шепча на ухо:

– Ты знаешь, я самый счастливый человек на свете. У меня есть ты, наши ангелочки, и теперь еще и расширенная семья. Жизнь, как дорогой мерседес – чем больше километров, тем ценнее становится.

– Красиво-то как сказал, – поворачиваю лицо и целую его в край губ. – Я тебя люблю.

– Любовь моя, я…

– Тч-ш… пусть мои слова немного повисят в воздухе.

Он наклоняется и целует макушку моей головы, долго и нежно. Потом его губы опускаются на лоб, на веки, и, наконец, находят мои губы.

Он помнит все: и первую нашу яростную схватку в его кабинете, и наш первый примирительный ужин, когда руки дрожали, а взгляд плыл.

Он помнит и то, как мы плакали от бессилия, когда роды начались раньше срока, и как смеялись до слез над какой-то ерундой.

В этом поцелуе – вся наша история, упакованная в тишину. И будущее, которое больше не страшит, а манит, как горизонт за окном этой самой комнаты, который мы будем видеть каждое утро, вместе…

Конец истории.