327

Канны, 7 апреля 1870.

Любезный друг мой, я не писал Вам, ибо ничего хорошего сказать не могу. Все это время я чувствовал себя не вполне здоровым, а то и вовсе больным. Да и теперь хвастаться нечем. Слабость отчаянная — и на сот-

ню шагов не могу отойти от дома без того, чтобы несколько раз не присесть. Очень часто, в особенности по ночам, у меня случаются мучительнейшие приступы, которые подолгу не удается снять. Мне говорят: «Нервы!» А как Вам известно, медицина почти бессильна, когда речь идет о нервах. В прошлый понедельник я, задумав произвести опыт и узнать, удастся ли мне вынести путешествие до Парижа, направился в Ниццу с визитами. В какую-то минуту я уже совсем было решил, что вот-вот совершу бестактность и отойду в мир иной в гостях у кого-нибудь, с кем не настолько накоротке, чтобы допустить подобную вольность. Домой я возвратился в весьма плачевном состоянии и задыхался целые сутки кряду. Вчера мне стало чуть легче. Я вышел и прогулялся по берегу моря; за мною несли складной стул, на который я и садился через каждые десять шагов. Вот Вам вся моя жизнь. Надеюсь, в конце месяца сумею пуститься в путь до Парижа. Возможно ли это? Я часто думаю, достанет ли у меня сил подняться по моей лестнице? Быть может, у Вас, знающей такое множество разных вещей, найдется на примете какая-нибудь квартира, куда поместились бы мои книги и я сам, но расположенная в нижнем этаже? И к тому же я очень хотел бы обретаться где-нибудь неподалеку от Института *.

Я получил любезнейшее письмо от г. Эмиля Олливье ², в котором он просит проголосовать за него. Я ответил, что меня, можно сказать, уже на этом свете нет; думается, его изберут без особых трудностей.

Как Вы правы, говоря, что мир обезумел! Утверждение левых, будто «обсуждать с народом конституцию есть проявление деспотизма, ясно доказывает, из какого никуда не годного материала они созданы! Но самое печальное то, что подобная нелепица никого не возмущает. По сути дела, мы переживаем времена, когда не существует более ни смешного, ни нелепого, Что бы ни говорилось, что бы ни печаталось,— реакции это не вызывает никакой.

Не знаю, когда появится моя биография Сервантеса,— она предваряет превосходнейшее издание «Дон Кихота», которое я на днях Вам дам. Что же до истории ³, о какой я рассказывал,— я оставляю ее для посмертного издания. Однако ж, если Вы желаете прочесть ее в рукописи, могу доставить Вам это удовольствие — длится чтение всего четверть часа.

Прощайте, друг любезный; здоровья Вам. Оно — первейшее благо на свете. До конца апреля я с места не двинусь ⁴. Надеюсь застать Вас в Париже. Еще раз прощайте.

328

Канныу 15 мая 1870.

Любезный друг мой, я был очень болен, да и сейчас немногим лучше. Всего несколько дней, как мне разрешили выходить. Я чудовищно слаб, и все же доктора надеются, что к концу следующей недели я могу пуститься в путь. Возвращаться я буду, верно, потихоньку, с остановками — суток в поезде мне не вынести. Здоровье мое разрушено вполне.

Покуда я никак не могу смириться с существованием, полным лишений и страданий, однако ж покоряюсь я или нет — я приговорен. Мне хоте-лось бы находить хоть какое-то отвлечение в работе, но для этого нужны силы, а их-то у меня и нет. Я от души завидую тем из друзей моих, кто отыскал способ покинуть этот .мир разом, без страданий и скучнейших призывов к осторожности, которыми я бываю сыт каждый день. Политическая возня, о которой Вы говорите, доносится даже до нашего захолустья. Я увидел здесь множество примеров людской глупости и невежества. Убежден, что лишь очень немногие из избирателей отдавали себе отчет в том, что они делают *. Красные, которых тут большинство, внушили глупцам, еще более многочисленным, что речь идет об установлении нового налога. И результат оказался превосходен. «Скроено прекрасно, остается только сшить»,— как говаривала Екатерина Медичи * Генриху III. К несчастью, я не вижу в этой стране никого, кто умел бы владеть иголкою. А что Вы скажете о друге моем г. Тьере, который после пиров 1848-го ³ вновь воспользовался тою же тактикой? Говорят, сорока в одни силки дважды не попадается, тогда как людей, да притом людей умных, ничего не стоит обвести вокруг пальца.

Я думаю поменять жилье и очень бы хотел найти что-нибудь пониже, неподалеку от Вас. Можете ли Вы навести справки и подать мне на сей предмет какую-то идею?

Нет ничего прекраснее краев наших в эту пору. Всюду столько цветов, и таких восхитительных, что зеленые пятна в пейзаже встречаются редко. Прощайте.

329

Париж, 26 июня 1870*

Любезный друг мой, вот уже месяц, как я хвораю *. Ничего не могу делать — даже читать. Мучения приходится преодолевать жесточайшие, и надежды почти не осталось. А длиться это может долго. Я навел порядок в одном из шкафов моей библиотеки и хочу приберечь для Вас «Письма госпожи де Севинье» ² в двенадцати томах и небольшой томик Шекспира. Когда Вы приедете в Париж, я пришлю их Вам. Благодарю Вас за память.

330

Париж, 18 июля 1870*

Любезный друг мой, я очень хворал, да и теперь мне нисколько не лучше. Вот уж полтора месяца, как я не только не выхожу из спальни, но даже с постели встаю с трудом. С начала года это — третий или четвертый бронхит. Так что следующая зима не предвещает мне ничего хорошего. Раз уж недавняя жара не уберегла меня от насморков, что же будет, когда настанут холода?

Думается мне, надобно обладать недюжинным здоровьем и крепкими, как канаты, нервами, чтобы относительно спокойно взирать на происходящие события. Нет нужды рассказывать Вам, что я переживаю. Я принадлежу к тем, кто полагает, что беды не избежать *. Вероятно, можно было оттянуть взрыв, но не отвратить его вовсе. У нас тут война приобрела невиданную популярность даже среди буржуа. Глотку они дерут на всех углах, в чем, разумеется, нет ничего хорошего, однако ж они вербуются в солдаты, да и деньги дают,— а это все определяет. Военные полны самонадеянности, но стоит вдуматься в то, что будущее зависит лишь от шального ядра или пули, самонадеянность их, право, трудно разделять.

До свидания, любезный друг мой, меня утомили даже две эти странички. Я стал совсем никуда не годен; врачи говорят, что состояние мое улучшилось, но я отнюдь этого не чувствую. Я не стал отсылать Вам книги ² из опасения, что некому будет их принять.

Еще раз прощайте; сердечно обнимаю Вас.

331

Париж, вторник, 9 августа 1870,

Любезный друг мой, мне думается, что лучше Вам теперь в Париж не возвращаться; боюсь, как бы нам не пришлось скоро стать свидетелями печальнейших событий. На улицах видишь либо мрачные, потерявшие надежду лица, либо пьяниц, горланящих «Марсельезу». И всюду — беспорядок полнейший! Армия была достойна, да и теперь достойна всяческого восхищения, но генералов настоящих у нас, по-видимому, нет *. Все еще может наладиться, но лишь в том случае, если произойдет чудо.

Здоровье мое, пожалуй, не хуже, однако ж положение вещей крайне меня угнетает. Пишу я Вам из Люксембургского дворца, где мы только и можем, что обмениваться надеждами и опасениями. Напишите, что у Вас. Прощайте.

332

Париж, 29 августа 1870.

Любезный друг мой, благодарю за письмо. Я по-прежнему хвораю, и нервы расшатаны вконец. Видимо, так дальше и будет, и это в лучшем случае,— я вижу нынче все в мрачных тонах. Однако ж в последние несколько дней положение чуть исправилось. Военные стали поуверенней. Солдаты и подвижная гвардия сражаются, как львы; армия маршала Базена, говорят, творит чудеса, хотя противник втрое многочисленнее. На днях — завтра, а быть может, сегодня — намечается новое грандиозное сражение *. Последние события, поистине, вселяют ужас. Пруссаки берут численностью. До сей поры им это удавалось; но страшная резня под Метцем², сдается, заставила их призадуматься. Острословы утверждают, будто берлинским барышням теперь и повальсировать не с кем.