Вчера мы завершили наше дельце². Я. не слишком понимаю, каков будет результат; достопочтенная публика столь беспробудно тупа, что теперь боится того, чего сама желала. Сдается мне, что буржуа, голосовавший несколько месяцев назад за г. Ферри ³, теперь боится, что может* опростоволоситься в июне, который все-таки уже не за горами; особенность буржуа в том и состоит, что он никогда не бывает доволен, особенно же делами своих рук. Болезнь императора несерьезна ⁴, но может* затянуться и повториться вновь. Говорят, и я склонен тому верить, что длительное путешествие по Востоку отменится; а кроме того, дурные отношения между султаном и вице-королем могут оказаться достаточною причиною, чтобы нарушить экскурсионные планы.

Читали ли Вы в «Журналь де Саван» историю княжны Таракановой? Хотя это было уже давно, и я, по-моему, показывал Вам корректуру..

Нынешней зимою я должен написать «Жизнь Сервантеса» ⁵ в качестве предисловия к новому переводу «Дон Кихота». Давно ли Вы читали: «Дон Кихота»? По-прежнему ли он забавляет Вас? И понимаете ли Вы, чем? Меня он забавляет, но я не нахожу достойного объяснения; напротив, я могу представить множество доказательств того, что роман плох,— а при всем том, он превосходен. Мне хотелось бы знать, что Вы думаете о нем; доставьте мне удовольствие: перечтите несколько глав и подумайте потом над ними; не сомневаюсь, что Вы окажете мне эту услугу.

Прощайте, надеюсь, в э^ом месяце я все же Вас увижу.

324

Канны ⁴, 11 ноября 1869.

Любезный друг мой, погода у нас здесь самая прекрасная и устойчивая на всем земном шаре, что приводит в отчаяние огородников, у которых не растет капуста. А мне страшно грустно оттого, что чувствую я себя ничуть не лучше, чем в плохую погоду. Утром и вечером у меня по-прежнему бывают мучительнейшие приступы удушья, при ходьбе я сильно устаю и задыхаюсь,— короче говоря, я по-прежнему жалок и никуда не годен. А ко всему этому прибавились еще и весьма неприятные хлопоты: П<олина> ², которую я привез с собою, вдруг сделалась такою гадкою и наглой, что мне пришлось ее рассчитать; Вы представляете себе, сколь неприятно потерять женщину, прослужившую в доме сорок лет. К счастью, она раскаялась и так настойчиво просила прощения, что я, воспользовавшись каким-то благовидным предлогом, уступил и ее оставил. Нынче стало так трудно найти верную прислугу, да к тому же, у П<олины> столько достоинств, что заменить ее было бы невозможно. Я надеюсь, гнев мой и проявленная твердость характера,— говоря между нами, для меня самого совершенно неожиданные,— окажут в будущем благотворный эффект и избавят меня от подобных случаев.

Вчера я обедал в Ницце с г. Тьером³, который после смерти мадам Дон⁴ сильно сдал физически, но, как мне показалось, нисколько не изменился внутренне. Теща его была душою дома; она создала ему салон, приглашала людей, умела быть любезною с политическими деятелями и другими видными людьми. Наконец, она царила при дворе, весьма разнородном по составу, и ей удавалось искусно вертеть всеми во благо г. Тьеру. Теперь же он остался в одиночестве; жена его ни до чего не касается.

Я нашел, что в политике г. Тьер переменился еще более; его снова .задевает за живое та чудовищная волна безумия, которая затопила эту •страну, и он готов к борьбе совсем как в 1849 году. Боюсь только, что он несколько переоценивает свои силы. Куда легче проколоть Эоловы бурдюки ⁵, нежели залатать их, да так, чтобы air tight ¹⁰⁸. Битва, как мне представляется, вполне вероятна; с ружьем «шаспо»⁶ шутки плохи ж, как говаривал генерал Шангарнье \ оно может задать населению Парижа примерный урок; только сумеют ли этим воспользоваться? А воспользовавшись, что станут делать дальше? Единовластие уже невозможно, но и парламентское управление без подлинной веры, без честных ж деловых людей представляется мне не более возможной формой правления. В конечном итоге, будущее, и даже я бы сказал, настоящее, видится мне мрачнее мрачного.

Прощайте, любезнейший друг мой; будьте здоровы и пишите о себе.

325

Канны, 6 января 1870.

Любезный друг мой, благодарю Вас за письмо и добрые пожелания. Я не ответил тотчас лишь потому, что совершенно истощен физически. Жестокие холода, наступившие так внезапно, совсем меня подкосили. Сегодня мне немного легче, и благодаря этому я могу Вам писать. Я — в полнейшем унынии; кичтр не помогает. Пробую всевозможные лекарства и не сдвигаюсь с мертвой точки; после нескольких спокойных дней болезнь хватается за меня пуще прежнего; сплю я тоже очень плохо и мучительно. К тому же совсем нет аппетита,— любая еда вызывает «отвращение. Почти целыми днями я испытываю ужасное недомогание, а кое-когда случаются и спазмы; я с трудом могу читать и довольно часто просто не понимаю, что держу перед глазами. У меня появилась идея, которую хотелось бы облечь в форму, но как могу я работать в таком состоянии! Вот, друг любезный, каковы мои обстоятельства. Я совершенно уверен, что скоро меня ждет медленная и очень мучительная «смерть. И надобно покориться этому.

Политика, в которой я вовсе перестал что-либо понимать, не может быть для меня приятным отвлечением. Мне кажется, мы приближаемся к революции еще более страшной, чем та, какую мы с Вами довольно жесело пережили двадцать лет тому назад ¹⁰⁸. Очень бы хотелось, чтобы представление началось с некоторым опозданием, и я был бы от присутствия на нем избавлен.

Мороз достигал здесь шести градусов; феномен этот, по словам стариков, не наблюдался с 1821 года; все сады погибли. Казалось, будто среди лета грянули холода,— ведь установилась настоящая теплая погода, и все уже расцвело. Ужасно было видеть, как великолепные растения с прекрасными цветами, скажем, вигандии, которые накануне только вздымали усыпанные бутонами ветви на семь-восемь футов в высоту, за одну ночь превратились в некое подобие шпината. Прощайте, любезный друг мой; желаю Вам здоровья, и хоть изредка давайте знать о себе. С Новым. Вас годом...

326

jКанны, 10 февраля 1870..

Любезный друг мой, я не писал Вам так давно оттого лишь, что ничего хорошего о себе сказать не могу. Я дряхлею с каждым днем и влачу поистине жалкое существование. Почти не сплю и большую часть времени провожу в мучениях. Добавьте к тому, что зима выдалась ужасающая. Прекрасные цветы, составлявшие славу этих мест, погибли; множество* апельсиновых деревьев вымерзло, и теперь цветов не хватает даже на то, чтобы сделать для Вас помаду. Вот и судите, какое действие могли произвести на такое нервное существо, как я, дождь, холод и град, посланные нам небесами; здесь все это переносится в десять раз тяжелее, нежели в Париже.

Наконец разразился у вас бунт, по своей, глупости достойный того, кто явился его причиною¹; грустное зрелище мы представляем собою, пытаясь пользоваться свободами и парламентским правлением. Не перестаешь удивляться поистине смехотворной дерзости, с какою представляются и поддерживаются в Палате самые чудовищные spropositi *, которые никто и не подумает высказать в частной беседе. Печальную* комедию являет собою представительный порядок управления — всякий бесстыдно лжет, однако ж попадается на удочку того, кто лжет еще бесстыдней. Находятся даже люди, полагающие, что Кремье² — превосходный оратор, а Рошфор — великий гражданин. В 1848 году несомненно глупцов было множество, но нынче их больше.

Я решил испробовать английскую химическую бумагу, но не знаю, удастся ли Вам прочесть письмо. На днях закончил для «Ревю» перевод одного рассказа Тургенева³; появится он в следующем месяце. А для себя и, может быть, для Вас я пишу небольшую историю \ где речь идет в общем-то о любви. Прощайте; желаю Вам здоровья и благополучия.