Почти все время я провожу за расшифровкою переписки герцога Альбы и Филиппа II2, которую передала мне императрица. Оба пишут, точно курица лапою. Почерк Филиппа II я разбираю уже довольно бегло, а вот его главный полководец все еще доставляет мне массу хлопот. Только что я разобрал одно из писем Альбы августейшему хозяину, написанное через несколько дней после смерти графа Эгмонта3; Альба сочувствует судьбе графини, у которой и крошки хлеба нет,— это после того, как она принесла в приданое десять тысяч флоринов. У Филиппа II привычка долго и витиевато распространяться об обыкновенных вещах. Чрезвычайно трудно догадаться, чего он хочет, и создается такое впечатление, будто его цель постоянно состоит в том, чтобы вконец запутать своего адресата и предоставить ему действовать самому. Большей ненависти, чем эта пара, не вызывал никогда и никто, но, к несчастью, виселицы ни тот, ни другой не дождался, что не лучшим образом характеризует Провидение. Кроме этого я получил из Англии прелюбопытнейшую книгу4, где утверждается, что Жанна Безумная5 не была безумной, а просто проповедовала ересь, и по этой причине ее маменька, папенька 6, муж и сынок, сговорившись, держали ее в тюрьме, применяя время от времени пустяшные пытки. Вы прочтете сие сочинение, как только пожелаете,— книга в Вашем распоряжении.
Не могу сообщить ничего примечательного о моем, далеко не цветущем здоровье; но, пожалуй, чувствую я себя немного лучше, чем до отъезда, Однако ж кашляю все время и не могу ни есть, ни спать.
Прощайте, друг любезнейший; давайте мне знать о себе.
321
Париж, 29 июня 1869.
Благодарю Вас за письмо, друг любезнейший. Меня совсем доконали поэты и так называемый умеренный климат. Не бывает ведь ни весны, ни даже лета. Я рискнул нынче выйти на улицу и возвратился, продрог-нув до мозга костей. Когда я думаю о том, что находятся люди, которые гуляют в такую погоду по лесу и даже говорят о любви, мне хочется снять перед ними шляпу. Я сказал, что это еще бывает, нет, ошибаюсь,— зто невозможно, и более того, не бывало никогда. Я закончил историю княжны Таракановой *; сама-то она была дурочкой, а вот от писем ее любовника2 Вы получите удовольствие. Его судьба повторяет судьбу многих смертных. Надеюсь, что «Журналь де Саван» доходит до <Не-вера); в противном случае я попытаюсь прислать его Вам.
В четверг я еду в Сен-Клу3, где пробуду, вероятно, недели две. Я еще не понимаю, как выдержу тот образ жизни, какой мне предстоит там вести, хотя меня уверили, что я — чуть не единственный гость. Впрочем, если я почувствую себя дурно, меня за какой-нибудь час успеют вернуть восвояси. Я рассказывал Вам уже кое-что о бедах, какие обрушились на мой дом \ а потому, смею Вас заверить, уезжаю отсюда с великою радостью. После Вашего отъезда я перенес уже две или три весьма мало приятные сцены.
С большим трудом осилил «Апостола Павла» 5 г. Ренана. Решительно, у него мания описывать пейзажи. Вместо того, чтобы рассказывать о делах героя, он живописует леса и луга. Будь я аббатом, я, забавы ради, посвятил бы ему журнальную статью. Читали ли Вы речь нашего святейшего отца6?.......................
Я уверен, что нам преподнесут еще и словом и делом столько гнусностей, что никаких гнилых яблок не хватит. Увы! Все это может кончиться и снарядами покрупнее! Вот несчастье, сколь современный разум стал плоским и ограниченным! А Вы думаете, что всегда было так? Без сомнения, в какие-то эпохи люди бывали более невежественны, более дики, более бессмысленны в своих действиях, но тогда, как бы в компенсацию, то тут, то там появлялись подлинные гении; нынче же, по-моему* уровень всех проявлений человеческого разума опустился позорно низко. Как скоро я совсем не выхожу, я очень много читаю. Мне прислали сборник Бодлера, который привел меня в ярость. Поистине он был безумен! Он умер в больнице7, написав перед тем стихи, принесшие ему уважение Виктора Гюго * и ценные лишь тем, что они противоречат всякому понятию о нравственности. А теперь из него делают непризнанного гения! — Сегодня я видел превосходную зарисовку одной недавно открытой замечательной помпейской фрески. Похоже, что это — шествие в честь Кибелы9, которую навещает Геркулес. Перед Кибелой — некий господин, не страдающий излишней скромностью. Остальные весьма торжественно несут обвившуюся вокруг дерева змею. В сюжете я разобраться не могу. Вы видели в Помпеях небольшой храм Изиды, так вот фреска эта найдена где-то неподалеку от него. Прощайте, любезнейший друг мой; давайте знать о себе, чтобы я мог Вас встретить по пути. Через несколько дней пишите мне во дворец Сен-Клу.
322
Париж, среда вечером, <4> августа 1869.
В Сен-Клу я провел месяц и чувствовал себя вполне сносно. Утром и вечером бывало неважно, но днем все образовывалось. По-видимому, деревенский воздух оказал на меня благотворное действие и прибавил мне сил. А в воскресенье, возвратившись, я снова пережил мучительнейший приступ, который длился два дня. Затем приехал мой доктор из Канн 1 и привез новое лекарство своего изобретения — оно-то меня и вылечило. Пилюли эти приготовлены из эвкалипта, а эвкалипт — дерево, вывезенное из Австралии и прижившееся в Каннах. Все хорошо, только бы длилось подольше2, как говорил один господин, падая с шестого этажа.
В Сен-Клу я прочел «Медведя» перед избраннейшей аудиторией, где присутствовали и барышни, которые, как мне показалось, ровным счетом ничего не поняли; после этого мне захотелось преподнести новеллу «Ревю» 3 — теперь-то уж ясно, что скандала она не вызовет. Сообщите, что Вы об этом думаете, и попытайтесь определить точно все «за» и «против». Надобно только отдавать себе отчет в том, каких успехов в лицемерии добился наш век за последние несколько лет. А что скажут об этом Ваши друзья? Надобно также придумывать для себя свои собственные истории, ибо те, что придумывают для вас другие, ничуть не занимательны........................
Не огорчились ли Вы за вашу матерь Церковь после несчастья, которое произошло в Кракове 4? Я уверен, что, приглядевшись попристальнее, можно обнаружить нечто похожее и в других местах. Надо почитать
об этом деле в «Таймс»....................
На днях я ужинал с безвинной Изабеллой 5. Она произвела на меня впечатление лучшее, нежели я ожидал. Ее муж, совсем крошка, оказался весьма вежливым господином и наговорил мне множество комплиментов, притом в достаточно изысканной форме. Принц Астурийский6 держится очень мило и как будто неглуп... Он похож на *** и на инфантов, времен Веласкеса. Я очень скучаю. В Люксембургском дворце страшно жарко, и вся эта история с сенатским решением не доставляет мне никакого удовольствия. Собираются допустить на заседания публику7, что мне совсем не нравится.
Прощайте, друг любезный; напишите о чем-нибудь повеселее, ибо меня одолевает меланхолия. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы теперь оказались рядом и одарили бы меня частичкою Вашей жизнерадостности.
323
Париж, 7 сентября 1869.
Любезный друг мой, неужто Вы надолго застряли в <Невере> и нескоро вернетесь сюда? А я уже поглядываю в сторону Юга, хотя и не чувствую еще приближения зимы; однако ж я дал себе слово не дожидаться, покуда холода застигнут меня врасплох. Последние дни мне немного лучше, вернее сказать, не так плохо. Здесь я принял курс процедур со сжатым воздухом, которые до некг горой степени мне помогли; а сейчас меня пробуют лечить по новой методе, которая также оказалась удачной. Я по-прежнему несказанно одинок; вечерами никуда не хожу и почти никого не вижу. Соблюдая все эти предосторожности я и живу, вернее, существую. Бюлозу1 удалось все же соблазнить меня. В Сен-Клу по просьбе императрицы я прочел «Медведя»—теперь он называется «Ло-кис» (по-жмудски — «медведь») — в присутствии молоденьких барышень, которые,— хотя, кажется, я говорил Вам об этом,— ничегошеньки не поняли. Это меня ободрило, и 15-го числа сего месяца вещица появится в «Ревю». Я внес несколько изменений, помимо имен, и хотел бы переделать еще кое-что, но мне недостает мужества. Вы выскажете мне Ваше мнение.
