Если Вам известна какая-нибудь занятная книга, прошу Вас сообщить мне об этом.
314
Канны, 2 января 1869~
Любезный друг мой, стало быть, Вы не получили письма, которое в ми-нувшем месяце я посылал Вам в П... Боюсь, как бы оно не затерялось. Однако ж я не претендую на то, чтобы оправдаться полностью. Если бы Вы только знали, как мерзко и монотонно мне живется, Вы поняли бы, что выносить такое существование, не слишком обо всем задумываясь, и то уже хорошо. Я, в самом деле, чувствую себя плохо. И никакого улучшения! Напротив, теперь не удается даже на время облегчить болезненные спазмы, которые временами меня мучают. И небо, и море у нао тут восхитительны; прежде они возвращали мне здоровье — ныне же не оказывают ровно никакого действия. Что делать? Я ничего придумать не могу, и у меня часто возникает неодолимое желание скорейшего конца. Ваше путешествие представляется, мне наиприятнейшим, но возвращение через Тироль в предполагаемое время я не одобряю. Слишком много будет снега. Вы обморозите щеки и не увидите никакой особой красоты. Лучше вернуться по любому другому пути. Инспрук, вернее, Инсбрук 1 — городок очаровательный, но для того, кто уже видел Швейцарию, не стоит ради него копья ломать, равно как и ради бронзовых статуй собора. На Вашем пути внимания заслуживает один лишь Трент 2.
А почему бы Вам не поехать на Сицилию и не взглянуть на Этну, которая, как говорят, стала проказничать? Вы ведь не подвержены морской болезни, а вполне возможно, что из Неаполя туда ходят пароходы, которые возят зрителей на спектакль. Через неделю Вы могли бы увидеть и Этну, и Палермо, и Сиракузы.
Я переписал знакомого Вам «Медведя» 3 и, не без известного тщания, его отделал. Многие вещи, по-моему, я изменил к лучшему. Изменил я также название и имена. Для глупышек, вроде Вас, действия медведя остаются загадкою. Но и те, кто обладает большей проницательностью, не смогут вывести порочащие его заключения. Остается множество деталей, не поддающихся объяснению. Медики говорят, что стопоходящие более других животных подходят к соединению с нами; но примеры подобные, разумеется, редки,— медведи для этого слишком скромны. . . .
Что за история вышла с апоплексическим ударом г. де Ньёверкер-ка 4, о котором сначала возвестили все газеты, а потом поместили опровержение? До чего же мы глупеем! Притом день ото дня все более. Достает ли у Вас любознательности на то, чтобы ходить в Пре-о-Клер® на дискуссии о браке и праве на наследство? Говорят, первые несколько минут все это кажется весьма забавным, но по здравому размышлению, когда становится ясно, сколько безумцев и бешеных собак спокойно ходят по улицам, кровь стынет в жилах. Мне пишут, что в дискуссиях принимают участие женщины, чьи речи не менее неистовы и неумны. От новых этих веяний меня бросает в дрожь; мы добровольно становимся слепцами.
Прощайте, друг любезный; желаю Вам счастливого Нового года.
315
Канны, 23 февраля <1869),
Не сердитесь на меня, любезный друг мой, за то, что не пишу. Ничего хорошего рассказать я не могу, а стоит ли посылать бюллетени о своем дурном состоянии? Суть в том, что я все время скверно себя чувствую и потерял всякую надежду на выздоровление. Я перепробовал бесчисленное множество чудодейственных лекарств; побывал в руках трех или четырех весьма искусных докторов — ни один из них не добился для меня ни малейшего облегчения. Хотя, пожалуй, некоторое время назад я нашел в Ницце человека, чрезвычайно толкового, но в известной степени шарлатана; он бесплатно дал мне пилюли, снявшие мучительнейшие приступы удушья, которые бывали у меня каждую ночь. Теперь приступы эти случаются по утрам, но много слабее прежнего и не столь долгие. Что же до бронхита, питающего мою болезнь, его упорство нисколько не ослабевает.
Словом, в том болезненном и печальном состоянии, в каком я нахо жусь, сил у меня достает лишь на чтение, а книг совсем нет. За последние дни я с интересом прочел «Воспоминания шотландского крестьянина» \ который, благодаря уму своему и трудолюбию, стал литератором, профессором геологии и вообще человеком известным. К несчастью, недавно он перерезал себе горло — по-видимому, работа полностью истощи» ла его мозг. Звали его Хью Миллер.— Думаю, что «Медведь» в новой редакции Вам понравится больше. В те дни, когда я могу рисовать, я делаю к нему иллюстрации с тем, чтобы по возвращении в Париж преподнести их императрице. Не думайте, что я стану изображать все сцены, к примеру ту, где мой медведь впадает в экстаз. Прощайте, друг любезный; я огорчен, что Вы не поедете в этом году в Рим. По-моему, все в мире портится. Нет больше Испании 2, а скоро не будет и святого престола 3. И эта утрата, в зависимости от мировоззрения, будет более или менее значительна. Но вещь стоит того, чтобы один раз ее увидеть (как, впрочем, и многое другое), и не испытывать потом ни угрызений, ни сожалений. Прощайте.
316
Канны, 19 марта 1869.
Любезный друг мой, мне было очень худо *. Теперь я уже поправляюсь, но еще очень слаб, хотя, как говорится, вне опасности. Я подхватил острый бронхит, который усугубил мой бронхит хронический. Дня четыре или пять состояние мое внушало серьезные опасения. Но теперь я уже встаю и хожу по комнате, а через несколько дней мне даже обещают разрешить прогулки по солнышку. Прощайте, друг любезный, здоровья Вам и благополучия.
317
Канны, 23 апреля 1869.,
Любезный друг, послезавтра я уезжаю4 в весьма посредственном состоянии, однако ж края эти мне пора уже покидать. Кузен мой, в чьем доме я живу, умер 2, и его жена осталась совершенно одна. Я еще очень слаб, но надеюсь благополучно перенести дорогу. Дам Вам знать сразу, как приеду, и надеюсь застать Вас в добром здравии. Прощайте, друг любезный.
318
Париж, воскресенье, 2 мая 1869.
Любезный друг мой, вот уже несколько дней, как я в Париже, но так был утомлен с дороги и так скверно себя чувствовал, что у меня недоставало мужества Вам написать. Придите повидать меня и утешить. Прощайте.
319
Париж, 4 мая 1869.
Я в отчаянии, что Вы не подождали буквально две минуты. Вы не захотели, чтобы меня предупредили, а ограничились лишь тем, что вернули книгу,— и это называется визитом к больному! Границы милосердия Вашего, прямо сказать, весьма узки. Но все это не имеет значения; впрочем, мне несколько лучше, и я очень жду того дня, когда Вы проведете меня по Выставке 4, ибо я не хотел бы тратить время на всевозможную мазню и бесчисленную обнаженную натуру. Итак, Вы будете мне гидом. Помните времена, когда я служил гидом Вам? Назовите, какой день Вам удобен. Прощайте, друг любезный.
320
Париж, суббота, 12 июня 1869.
Любезный друг мой, эта мрачная погода с перепадами от тепла к холоду приводит меня в отчаяние и ухудшает самочувствие, да к тому же и настроение у меня убийственное. Шум и крики, что ни вечер доносящиеся с бульваров и напоминающие развеселые времена 1848 года, немало способствуют дурному расположению духа и приводят на ум слова Гамлета 4: «man delights no me nor woman neither» *.
Более всего в печальных этих событиях меня огорчает безграничная глупость происходящего. Народ наш, провозглашающий и мнящий себя самым духовно-возвышенным народом на земле, желая насладиться республиканским правлением, крушит будки бедняков, торгующих газетами.
Кричит: «Да будет свет!» — и ломает фонари. Хочется спрятаться и ничего не видеть. Опасность та, что в глупости, как и во всем другом, можно состязаться, и одному Богу известно, как сложатся отношения между Палатами и правительством.
