Письма Ваши скупы до крайности, и на мои вопросы Вы не отвечаете вовсе. Вам свойственно потакать лишь Вашим собственным капризам, которые всегда меня огорчают: Вы изволите шутить и кормить меня обещаниями; когда я читаю Ваши письма, мне кажется, что я слышу Ваш голос, и это меня обезоруживает, а вместе с тем в глубине души злит. Вы ничего не рассказываете о том, как растет очаровательная девчушка, к которой Вы так привязаны. Только, прошу Вас, постарайтесь, чтобы она не выросла дурочкою, как большинство нынешних женщин. Думаю, им подобных история еще не знала. Напишите, что представляют они собою в провинции, и, если там дело обстоит еще хуже, чем в Париже, тогда не знаю, в какую пустыню надобно бежать. У нас тут обретается некая мадемуазель Османн3 — этакий мальчик-с-пальчик, пяти футод четырех дюймов росту, с личиком прехорошенькой гризетки и манерами, в которых раскованность забавно сочетается с добропорядочной застенчивостью. Кто-то высказал опасение, что вторая часть шарады не вяжет», ся с началом (с началом, которое придумал я); —«О, не волнуйтесь,— заявила она,—довольно нам показать ножки, как в балете,-и всё встанет на свои места».
N. В. А у самой ноги как спички, и не слишком аристократические ступни.
Прощайте, друг любезный .................
270
Париж, пятница, (11} декабря 1863.
Любезный друг мой, только я собрался писать Вам, как получил Ваше письмо. Вы жалуетесь на насморк, но Вы не знаете, что это такое. В Париже нынче у одного только человека насморк, и человек этот — я. Вся моя жизнь проходит в приступах кашля и одышки и, если это затянется, Вам скоро придется готовить для меня надгробную речь. Я неотступно думаю о Каннах — только под тамошним солнцем я и могу поправиться. Но прежде я должен поголосовать за принятие того длиннющего и нудного адреса, который сочинил для нас наш столь достойный
своего звания президент1..................
Знакомы ли Вы с Аристофаном? Нынче ночью я, не в силах заснуть, взялся за том его сочинений, который и прочел целиком, забавляясь от души. Есть у меня к Вашим услугам, не слишком, правда, удачный, его перевод. Какие-то вещи в нем наверняка сильно заденут Вашу нравственность, однако ж будут Вам интересны, особенно теперь, когда Вы узнали кое-что об античных нравах из сочинений Цицерона. Прощайте.
271
Канны, 12 января 1864.
Любезный друг мой, по прибытии сюда1 я расхворался вовсю. Из Парижа я приехал с жесточайшим насморком и лишь последние два дня начинаю приходить в себя; не знаю, что бы со мною сталось, останься я в Париже: ведь у вас, судя по газетам, идет снег. А у нас тут погода восхитительная — изредка появляются облака, но холоднее 14 градусов почти не бывает. Кое-когда восточный ветер вдруг донесет до нас дыхание снега с Альп, но мы, в нашем благословенном оазисе, почти его не замечаем. Рассказывают, что вокруг нас все — под снегом. В Марселе, в Тулоне и даже на Йерских островах вся земля, говорят, им покрыта. Пытаюсь представить себе марсельца в снежный день. Должно быть, он походит на кота, оказавшегося на льду в ореховых скорлупках на лапах. Зато в Каннах давно уже не помнят такой красивой и мягкой зимы.
Отрадно было узнать, что Аристофан успел все же Вам понравиться. Вы спрашиваете меня, присутствовали ли афинские дамы на представлениях? Одни ученые подтверждают это, другие — отрицают. Когда бы Вы, пребывая на Востоке, решились сходить на представления Карагеза2, Вы, без сомнения, встретили бы там множество женщин. На Востоке — ни теперь, ни прежде, в античности — не было и нет той строжайшей нравственности, какая обуревает нынче Вас; на каждом шагу там можно было увидеть мужчину в костюме для плаванья и на всех углах стояли статуи богов, глядя на которые дамы получали весьма преувеличенное представление о физиологии мужчины. Как называется комедия, где Еврипида наряжают женщиной?3 Понятна ли Вам мизансцена и роль скифского всадника? Но самое из всего примечательное то, сколь свободно говорит Аристофан о богах как раз в день их праздника — ведь, заметьте, «Лягушки» представляли во время Дионисиевых празднеств, а Вакх играет там весьма оригинальную роль. Подобные вещи повторялись и во времена раннего христианства. Комедии представляли в храмах. Существовала месса дураков и месса осла; тексты этих богослужений, без единой помарки, можно найти в одном прелюбопытнейшем манускрипте. Только злопыхатели все испортили, подвергая сомнению. Покуда веруют все без исключения — все дозволено. А сверх каскада глупостей, которые Аристофан разбрасывает в своих пьесах пригоршнями, есть там и хоры, принадлежащие к самой высокой поэзии. Досточтимый учитель мой Буассонад4 говаривал, что ни у одного грека не получалось лучше. Я рекомендую Вам, если Вы еще не читали, прочесть «Облака» \ По-моему, это лучшая из пьес, сохранившихся от Аристофана. Есть там диалог между Правдой и Кривдой, доходящий до подлинных высот. И, верно, не лишены справедливости упреки, которые Аристофан бросает Сократу; даже после свидетельства Платона есть попытки оправдать применение яда. Чуме подобно, когда человек уровня Сократа доказывает каждому, что люди — не более как грубые животные.
Я убедился в том, что вновь зреют заговоры ®. Никакого сомнения нет, что дьяволы эти итальянцы да и поляки, которые ничуть не лучше них, только и ждут возможности раздуть в мире пожар; а мир, к несчастью, настолько глуп, что позволит им это сделать. Я получил письма из Италии, вызвавшие у меня опасения, как бы добровольцы и Гарибальди не попытались весною нанести удар по Венето. Нам только этого недостает, чтобы скомпрометировать себя окончательно! Прощайте, любезный друг мой; я стараюсь по возможности меньше думать о бу-, дущем. Будьте здоровы и вспоминайте немного обо мне. Есть ли у Вас какие-нибудь идеи относительно 14 февраля — дня Святой Евлалии7?
Еще раз прощайте.
272
Канны, 17 февраля 1864.
Любезный друг мой, коль скоро Вы соблаговолили взять на себя труд прочесть Аристофана, я прощаю Вам те нравственные мерки, с какими Вы подходите к его сочинениям. Однако ж признайте, что остроумен он необыкновенно и что было бы очень приятно побывать на представлении одной из его комедий. Не знаю, каково мнение нынешних эрудитов касательно присутствия женщин в театре. Можно полагать, что в одной и той же стране в разные времена проявляли то большую, то меньшую терпимость, но на сцену женщины не поднимались никогда. Их роли исполняли мужчины — дело облегчалось тем, что все актеры были в масках.
Болезни, любезный друг, взялись за меня как следует, и я чувствую, что путь в лучший мир мне предстоит не из легких. Время от времени,— причем куда чаще, чем раньше,— у меня случаются очень болезненные приступы ш -спазмы. Я почти не сплю, аппетита нет и слабость возмутительная. Самая короткая прогулка вконец изматывает меня. Что со мною станет, когда вместо дивного неба надо мной нависнет свинцовое небо Парижа, постоянный дождь и туман! Но все же, если найду в себе силы, я думаю к концу нынешнего месяца возвратиться, ибо меня несколько смущает то, что я не исполняю ни одной из моих официальных обязанностей. Надобно сделать наконец над собою усилие и принять какое-то решение, что бы ни произошло. Обожду до дня Святой Евлалии, коль скоро ждал уже довольно. Думаю, выбирать,—что брошь, что кольцо,— будет одинаково трудно. С тех пор, как я поздравляю мою кузину с днем ангела, в ящиках у нее скопилось немало подобных вещиц. Я исчерпал все возможные варианты подходящих безделок. Если обнаружить что-либо очень оригинальное, и не слишком разорительное, Вы решите для меня большую проблему. Кстати, есть и другая, гораздо более интересная проблема, которую я хочу с Вами обсудить. Надобно подумать, каким путем — честным или нечестным, все равно,— выписывать одежду из Англии. Быть того не может, чтобы среди Ваших морских волков не нашлось никого, кому господин Пул 1 мог бы пересылать для меня вещи. Подумайте над этим, и Вы окажете мне великую услугу. Прощайте, любезный друг. Я провел прескверную ночь и кашляю так, что, кажется, вот-вот лопнет череп. Надеюсь, Вам удалось избежать ужасных этих гриппов, о которых тут столько рассказывают. В Париже, сдается, болеют все и даже находятся глупцы, отдающие Богу душу. Еще раз прощайте.
