Мне очень приятно, что «Казак» мой не слишком Вам наскучил. Что до меня, я, кажется, от него устал. Мне надобно похоронить его не позднее 1 числа будущего месяца, а как подступить к концу, я не знаю. Здесь работать мне так и не удается, хоть я и привез с собою все заметки и книги. Прощайте, друг любезнейший; я думаю пробыть тут до-понедельника или, самое позднее, до вторника. Однако ж есть предположения, что наша безграничная покладистость позволит задержать нас еще на несколько дней. Я очень надеюсь застать Вас в Париже. Еще раз прощайте.

266

Лондон *, 12 августа 1863.

Любезный друг мой, я бесконечно благодарен Вам за письмо, которого ожидал с большим нетерпением. Я полагал увидеть пустой Лондон, да на первый взгляд он, и в самом деле, показался таковым. Но по прошествии двух дней я заметил, что громадный муравейник по-прежнему обитаем, а главное — увы! — что едят здесь столько же и так же долго, как и в прошлом году. Не правда ли, в медлительности, с какою в этой стране ужинают, есть нечто бесчеловечное! Это почти полностью лишает меня аппетита. За столом сидят не менее двух часов с половиною, а если добавить еще полчаса, когда мужчины оставляют дам для того, чтобы те могли о них посудачить, выходит, что в гостиную все возвращаются лишь часам к одиннадцати. Ладно бы еще, если бы это время тратилось на еду,— а то ведь кроме жареного барашка все остальное мне не йо вкусу.

Великие люди, как мне показалось, несколько сдали со времени моего последнего приезда. Лорд Пальмерстон отказался от вставных челюстей, гчто сильно его изменило. При этом он сохранил бакенбарды и сделался дохож на веселую гориллу, У лорда Рассела, сдается, испортился характер. Самые блестящие красавицы сезона уехали, но особых восторгов о них я не слыхал. Туалеты, по обыкновению, показались мне весьма посредственными и дурно скроенными; а уж от здешнего воздуха, право, нет никакого спасения. Доказательством сему служит мое горло. Я рычу, точно волк, и дышу с большим трудом. У Вас, я полагаю, должно быть не так жарко, к тому же морские купания² всегда пробуждают аппетит. И Лондон, и англичане начинают мне надоедать. В Париж я вернусь до 25-го. А Вы? Я прочел одну довольно забавную книжицу — «История Георга III»; написана она неким г. Филлимором³, который обвиняет принца в мошенничестве и скотстве. Сочинение сие написано с большим юмором и изобилует неопровержимыми доказательствами. Я купил за 30 франков последнюю книгу Борроу⁴ «Wild Wales» ⁹⁷. Если хотите, я счастлив буду уступить ее Вам за 15. Но Вы не захотите ее и бесплатно. Этот малый совсем исписался. Прощайте, любезный друг.

267

Париж, 30 августа 1863.

Завтра я уезжаю в Биарриц с Паницци, который вчера за мной заехал. Нас увозит милостивейшая государыня наша, намеревающаяся приютить нас на берегу океана неизвестно на сколько времени. А затем я поеду в Канны готовить себе жилье на октябрь. В Париж я возвращусь на обсуждение адреса и, возможно, проведу здесь весь ноябрь. Надеюсь застать в это время и Вас, назло президентам и тюленям.

У меня есть презанятнейшая книга ⁹⁷, которую я одолжу Вам, если Вы будете вести себя разумно и любезно по отношению ко мне. В ней описывается,— правда, довольно глупо,— один судебный процесс, происходивший в XVII веке. Некая монахиня из королевской семьи faceva Гатоге ⁹⁷ с миланским дворянином, но как скоро другим монахиням связь эта пришлась не по вкусу, она стала убивать их с помощью своего любовника. История весьма поучительна и интересна для знакомства с нра-вами той эпохи.

Прочтите «Парижский сезон» ² госпожи <Корсаковой).

Особа эта в высшей степени простодушна: ей захотелось во что бы то ни стало понравиться Его Величеству, о чем она на одном из балов ему и сообщила без всяких обиняков и настолько неприкрыто, что на всем белом свете одна только Вы, наверное, не поняли бы ее. Он в такой мере был изумлен услышанным, что поначалу не нашелся, что ответить, и, говорят, только три дня спустя уступил натиску. Так и вижу⁹⁷ как Вы осеняете себя крестным знамением, и на лице Вашем появля® ется выражение ужаса, которое так мне знакомо.

Прочли ли Вы «Жизнь Иисуса»³ Ренана? Верно еще нет. Это — и мало и много. Книга наносит сильный удар топором по зданию като~

лицизма. Автор до такой степени напуган своей отвагою в ниспровержении Божества, что растворяется в гимнах восторга и обожания, теряя четкость философской концепции, необходимой для осуждения доктрины. И все же это интересно, и, если Вы ее не прочли, эта книга доставит Вам удовольствие.

Мне надобно еще собраться, а потому приходится покинуть Вас. Мой адрес покуда: Вилла «Евгения», Биарриц, <Нижние Пиренеи>. Скорее напишите мне. Прощайте.

268

Канны *, 19 октября 1863.

Любезнейший друг мой, вот уже неделя, как я отдыхаю тут, в пустыне, от утомительной придворной жизни. Погода у нас стоит чудесная, а в газете я прочитал, что Ваша Луара вышла из берегов. Из этого следует, что у Вас погода ужасная, и я сочувствую Вам от всего сердца. Провансом мне предстоит наслаждаться еще не более двух недель. А там скоро — открытие сессии, хотя, по-моему, ничего сколько-нибудь яркого ожидать не приходится. Смерть г. Бийо ² не лучшее для нее начало. Последнее время я много занимаюсь делами, убеждаю и заставляю других убеждать г. Тьера, но не знаю, что из этого выйдет. Сдается мне, что мы все более приближаемся к прежним парламентским порядкам и вот-вот начнем совершать те же ошибки, которые, возможно, повлекут за собою те же катастрофы. Добавьте к тому ненависть, какую старательно навлекают на себя клерикалы, натягивая веревку, покуда она не оборвется. Так что причин для того, чтобы видеть будущее в наимрачнейшем свете, предостаточно. Да, забыл сказать, что по дороге сюда, неподалеку от Сен-Шамаса наш поезд сошел с рельсов \ Я не почувствовал ничего, даже страха, ибо осознал опасность, лишь когда она уже миновала. Пострадали только почтовые служащие, рухнувшие вместе с конторками своими и ящиками. Но все ограничилось довольно сильными ушибами, сломать же никто ничего не сломал. Читали ли Вы пастырское послание епископа Тюлльского⁴, где он наказывает всем монахиням епархии читать «Ave» во имя г. Ренана, вернее, для того, чтобы дьявол не утащил всех в преисподнюю из-за выхода в свет книги вышеупомянутого господина. Коль скоро Вы читаете письма Цицерона, Вы могли заметить, что в те времена люди были много умнее, нежели теперь. Меня же мучает стыд всякий раз, как я думаю о нашем XIX веке, и я нахожу, что он в любом случае намного уступает своим предшественникам. По-моему, я давал Вам письма герцогини де Шуазелъ⁵. Хотел бы я посмотреть, что бы вышло, когда бы попробовали напечатать письма прекраснейшей из наших нынешних львиц. Оставляю Вас — пойду поужу рыбку, вернее, погляжу, как удят, ибо сам я за всю жизнь не поймал ни единой рыбы. Но наиболее в этом приятное — особенно для тех, кто любит чеснок и прованское масло,— когда прямо на берегу моря готовят из нее чудесный суп. Сдается мне, что Вы как раз принадлежите к числу таких любителей.

Будете ли Вы в Париже к началу ноября? Я собираюсь провести там весь месяц, кроме, может быть, нескольких дней,— в случае, если государыня пригласит меня на свои именины в Компьень. Прощайте, друг любезный.

269

Замок Компьень, 16 ноября 1863, вечером.

Любезный друг мой, со дня прибытия сюда ⁴ я стал вести беспокойную жизнь импрессарио. Я был и за автора ², и за актера, и за режиссера. Мы с успехом сыграли пьесу, в известной мере безнравственную, сюжет которой я расскажу Вам по возвращении. Для нас устроили чудеснейший фейерверк, хотя и омраченный тем, что одна дама, желая посмотреть на пушки со слишком близкого расстояния, была убита наповал. Мы совершаем долгие прогулки, и до сих пор я обходился без насморка. Меня продержат здесь еще с неделю; в Париже я пробуду до первых чисел декабря, а потом вернусь в Канны, которые перед моим отъездом утопали в цветах. Невозможно представить себе что-либо прекраснее тамошнего буйства жасмина и тубероз. Однако ж чувствовал я себя там неважно, особенно в последние дни; настроение у меня было препакостное, и я не мог побороть меланхолию.