263
Париж, 20 мая 1863.
Любезный друг мой, пишу Вам, хотя у меня чудовищный грипп. Вот уже две недели я кашляю по ночам, вместо того чтобы спать, и мучаюсь приступами удушья. Единственное спасение — настойка опия, но от нее у меня болит голова и желудок, что не менее мучительно, чем кашель и удушье. Словом, я чувствую себя слабым и avilito * — отправляюсь ко всем чертям вместе со своим здоровьем. Желаю, чтобы с Вами не случилось ничего подобного. Кажется, я говорил, что надобно очень остерегаться сырости, которая в тех краях, где Вы теперь находитесь, всегда появляется на закате солнца. Старайтесь одеваться так, чтобы Вам никогда не было зябко,— пусть лучше будет слишком жарко. Я завидую, что Вы находитесь в этом прекраснейшем краю, где все проникнуто мягкой и приятной меланхолией, которая с удовольствием вспоминается потому но мне бы хотелось, чтобы для сравнения Вы съездили на недельку в Неаполь. Я не знаю другого более забавного и внезапного перехода — точно из одного мира в другой. При этом возникает такое чувство, словно после трагедии попадаешь на комедию и спать отправляешься еще во власти шутовских затей. Не знаю, стала ли лучше кухня во владениях Его Святейшества. В мое время еда там была мерзейшая, тогда как 6 Неаполе можно было жить. Вполне вероятно, что политические революции уровняли обе кухни, и такую лакомку, как Вы, не удовлетворит теперь ни та, ни другая. Мы же тут питаемся историями, случившимися или приписываемыми госпоже де Шерсиньи) Верно одно: она буйно помешанная. Она бьет слуг, лепит пощечины, раздает тумаки и спит с несколькими юными прощелыгами одновременно. Англомания у нее до-ходит до того, что она пьет brandy and water *, иначе говоря, наливает много-много первого и чуть-чуть второго. На одном из вечеров она представила президенту Троплону2 юнца, который в тот день нес при нещ вахту, со словами: «Господин президент, я привела Вам моего darling'». Г. Троплон на это ответил, что он счастлив познакомиться с г. Милёнком. Словом, если все, что мне рассказывали о нравах львиц нынешнего сезона, верно, следует опасаться весьма скорого конца света. А уж обо всем, что происходит в Париже между юными представителями и представительницами поколения, которому суждено хоронить нас, я и вовсе не осмеливаюсь вам рассказывать.
Хотел бы я надеяться, что Вы расскажете какие-нибудь истории или хотя бы поделитесь со мною своими впечатлениями. Мне всегда приятно знать, как понравилась Вам та или иная вещь. Напомните показать Вам в Помпеях статую, у ног которой, как утверждают, убили Цезаря; если же Вы набредете на лавку некоего Кадеса, торгующего поддельными древностями и изделиями гончаров, купите у него для меня гемму из какого-нибудь красивого камня. А если Вы проедете через Чивита-Веккья, зайдите к антикварному торговцу по имени Буччи*3, передайте ему от меня привет и поблагодарите за гипс Бейля, который он прислал мне. У него Вы за гроши купите черные этрусские вазы, камни с печатками и пр. А из этих черных ваз Вы можете составить прелестное украшение для камина. Прощайте, друг любезный; будьте здоровы и вспоминайте кое-когда обо мне.
264
Париж, пятница, 12 июня 1863.
Любезный друг мой, с большим удовольствием я узнал о возвращении Вашем во Францию и с еще большим удовольствием узнал о Вашем намерении вскоре вернуться в Париж. Сдается мне, что Вы пустили в ход Ваши неотразимые чары, если Вам удалось так попользоваться беднягою Буччи. А когда бы я дал Вам, как намеревался, письмо к нему, Вы унесли бы всю его лавку, даже не прибегая к помощи Ваших обыкновенных уловок. В общем-то Буччи — достойнейший человек, хранящий культ Бейля, для которого он был единственной поддержкой во времена изгнания того в Чивита-Веккья. Еще лучше было бы, когда бы Вы навели его на разговоры о папском правительстве. И если бы он оказал- * ся с Вами столь же искренен, сколь был галантен. Вы узнали бы от него-больше, нежели от всех послов, какие только есть в Риме. Впрочем, вся сила и тонкость этих сведений заключается в том, что он рассказывает-о вещах, которые Вам, надеюсь, и так известны...
21-го я уезжаю в Фонтенбло1, что, возможно, помешает мне поехать в конце месяца в Англию, как я собирался. В Фонтенбло я пробуду до 5 июля, иными словами, до конца пребывания там двора. Полагаю, что Вы возвратитесь на будущей неделе и до отъезда мы успеем увидеться. Надеюсь, что сие обстоятельство заставит Вас поторопиться, если желания Ваши сходны с моими. Вы ничего не пишете о Вашем здоровье. Потому я думаю, что хоть папская кухня и дурна, Вы вернетесь свежая и цветущая. Я почти все время в большей или меньшей степени грипповал и, по обыкновению, задыхался вовсю. А пребывание в Фонтенбло, вероятно, и вовсе меня прикончит. Потом скажу Вам, почему я не попытался отклонить эту честь.
Нынче летом я намереваюсь предпринять небольшое путешествие в Германию с тем, чтобы поглядеть на мюнхенские пропилеи, работы друга моего г. Кленце 2, а также полечиться на водах, какие мне советуют^ хотя я в них не особенно верю. Не привык я чувствовать себя больным и потому страстно желаю вылечиться, чтобы не жалеть потом, что не испробовал всех возможностей.
Вы, верно, не осмелились читать «Мадемуазель де ля Кинтини»3, покуда находились на святой земле. Это весьма посредственно. Там есть одна только неплохая сцена. Вообще по части романов я не знаю ничего нового, что было бы достойно Вашего гнева. «Хмельницкий» подошел к пятой главе, которую я теперь и выправляю, и она еще не последняя. Я дам Вам корректурные листы, если Вы захотите и сможете читать их невыправленными. Прощайте, друг любезный; мне бы очень хотелось, чтобы Вы решились наконец сесть в дилижанс.
265
Замок Фонтенбло, четверг, 2 июля 1863.
Любезный друг мой, мне хотелось ответить раньше на Ваше письмо, которое обрадовало меня несказанно, но досуга у нас тут совсем не бывает, и дни проносятся с необыкновенной быстротою — мы и сами не замечаем, как. Основными и главными занятиями нашими являются питье, еда и сон. В двух первых я преуспеваю, зато третье не дается мне нипочем. Разумеется, нелегко заснуть после того, как проведешь три или четыре часа в лосинах, посидишь на веслах во время прогулок по озеру и заработаешь после них чудовищный кашель. Общество у нас здесь подобралось довольно приятное и, как мне кажется, не такое официозное, как бывает обыкновенно, что, разумеется, всячески способствует сердечному согласию между гостями. Время от времени мы совершаем пешие прогулки по лесу, пообедав перед тем прямо на траве, точно шляпники с улицы Сен-Дени.
Третьего дня сюда привезли несколько громадных ящиков от Его Величества Ту-Дука \ кохинхинского императора. В одном из дворов их вскрыли. В больших ящиках помещались ящики поменьше, выкрашенные в красное с золотом и облепленные большущими тараканами. Когда вскрыли первый ящик, в нем оказались два сильно пожелтевших ело-новьих бивня и два носорожьих рога, а также пакет заплесневелой корицы. Запах от всего этого исходил непостижимый — сочетание прогорклого масла и тухлой рыбы. В другом ящике лежало множество штук различной материи, очень узкой, напоминающей газ, всяческих, но препротивных цветов; все отрезы оказались в той или иной степени испачканы, да к тому же кое-где тронуты плесенью. Обещаны были золотые медали, но они так и не нашлись, оставшись, вероятно, в Кохинхине. Так что* великий император Ту-Дук оказался большим мошенником.
Вчера мы устроили маневры двух кавалерийских полков и буквально изжарились заживо. Все дамы получили солнечный удар. Сегодня нам предстоит обед в лесу, в испанском стиле; на меня возложены обязанности gaspacho, иначе говоря, я должен заставить съесть сырой лук тех дам, которые падают в обморок при одном упоминании об этом овоще. Я запретил что-либо говорить им заранее, а когда они его отведают, я сделаю им признание в духе Атрея 2.
