Прощайте, друг любезнейший; будьте здоровы и не слишком жертвуйте собою ради других, ибо они скоро к этому привыкнут, и то, что покуда Вы делаете с удовольствием, однажды может стать Вам в тягость. Еще раз прощайте.
257
Париж, 23 октября, 1862.
Любезный друг мой, с начала месяца1 я вел крайне напряженную жизнь, а потому отвечаю Вам с опозданием. Из Биаррица я вернулся вместе с государем и государыней. Всем нам очень нездоровилось — я полагаю, что это отравление окисью меди. Повара клянутся, что кастрюли чищены, но я в их искренность не верю. Ибо факт остается фактом: у 14 человек из обитателей виллы были рвота и судороги. Я пережил уже когда-то отравление окисью меди, знаю его симптомы и оттого стою на своем. Несколько дней в Париже я занимался покупками и разнообразными хлопотами, а потом съездил в Марсель, где спускали на воду пакетботы, отправлявшиеся в Китай. Вы, разумеется, понимаете, что сия церемония не могла обойтись без меня. Пакетботы эти так красивы, и каюты в них так уютны, что испытываешь желание немедля отправиться в Китай. Однако ж я устоял от соблазна и удовольствовался принятием солнечной ванны в Марселе. Быть может, Вы догадываетесь, какими хлопотами я занимался по возвращении из Биаррица. Хлопотами политическими, если угодно; с одной стороны, в интересах хозяина мне хотелось, чтобы г. Фульд оставался в министерстве, а с другой, достоинство и личные интересы самого г. Фульда требуют; чтобы он подал в отставку. Кончилось это уступками, которые никому никакой пользы не принесли и, сдается мне, только всех принизили. Самым же уморительным во всем деле было то, что Персиньи2, которого не выносят министры антипапистского толка, сделался их знаменосцем, а проведенную им беседу они сумели использовать себе во благо, сохранив свои портфели. Таг ким образом, милейшего малого, умницу Тувенеля 3 сместили, зато оставили полубезумного Персиньи, который, ко всему, ничего не смыслит в делах. Вот мы и оказались на некоторое время в лапах клерикалов, а Вам известно, куда они ведут своих друзей.
Мне показалось, что Вас слишком взволновали высказывания Виктора Гюго 4. Но ведь это пустые, лишенные всякой идеи слова — нечто вроде «Восточных мотивов» 5 в прозе. Я предлагаю Вам прочесть одно из писем госпожи де Севинье6, чтобы вспомнить, что такое хорошая проза, а если Вас увлекают еще здравый смысл и интересные мысли, Хфочтите 20-й том Тьера: он — лучший из всех. Я читал его дважды, притом во второй раз с большим удовольствием, чем в первый, и не поручусь, что не перечитаю вновь... Мне бы очень хотелось знать что-нцбудь о Ваших планах. Расскажу Вам о моих. Числа 8 следующего месяца я намереваюсь поехать в Компьень и застать там именины императрицы, то есть пробыть числа до 18 или 20-го. А до этого или после не мог ли бы я Вас увидеть? Сдается мне, что в деревне нынче должно быть холодно и сыро и что пора Вам подумать о возвращении......
Прощайте, друг любезный; надеюсь, что ни аппетит, ни здоровье по-прежнему не изменяют Вам.
258
Париж, 5 ноября 1862.
Любезный друг мой, я приглашен в Компьень до 18-го числа. 10-го до трех часов я буду в Париже и надеюсь Вас увидеть. Напишите мне подробнейшее письмо. К Вашим новым литературным пристрастиям я отношусь весьма неодобрительно. Возможно, все же Вас позабавит книга, которую я теперь читаю,— история Нидерландской революции, написанная Мотлей \ Если хотите, я предоставлю ее в Ваше распоряжение. Это — целых пять солидных томов, однако ж читается легко, хотя и не слишком хорошо написано, и вызывает у меня большой интерес. Автор настроен весьма антикатолически и антимонархически, изыскания им проделаны серьезнейшие, да и вообще он — человек одаренный, несмотря на то, что американец.
У меня — насморк, с легкими тоже неважно. Наступит день, когда Вы узнаете, что орган этот отказал у меня совсем и я перестал дышать. А потому Вы должны быть со мной весьма любезны, покуда сие несчастье не произошло.
Прощайте, друг любезный...
259
Канны 5 декабря 1862.,
Любезный друг мой, я приехал сюда в паузе между двумя наводнениями и за четыре дня потерял всякую надежду когда-нибудь увидеть солнце, даже в Каннах. Ибо если уж в этих краях возьмется дождь, стан^-вится не до шуток. Долина между Каннами и Эстерелем превратилась в озеро, и было решительно невозможно нос высунуть наружу. И все же, несмотря на потоп, воздух был ласков и приятен для дыхания. С тех пор как у меня появилась одышка, я сделался столь же чувствителен к достоинствам воздуха, как римляне — к воде. По счастью, стихия вскоре угомонилась. Вот уже три дня, как вновь сияет солнце, и с той поры я живу с распахнутыми окнами, и мне даже жарко. Только мухи и напоминают о превратностях бытия. Перед отъездом из Парижа я решил проконсультироваться у одного знаменитого доктора 2, ибо после возвращения из Компьеня чувствовал себя из рук вон плохо, и мне хотелось знать, через сколько времени надобно начинать приготовления к моим похоронам. Консультацией его я остался очень доволен: во-первых, он меня заверил, что церемония сия состоится не тотчас,— чего я опасался; а во-вторых, он анатомически и весьма доходчиво разъяснил мне причину моих болезней. Я полагал, что у меня больное сердце,— ничуть не бывало; это все легкие. Болезнь моя, и в самом деле, неизлечима, но есть способы избежать мучений, а это уже очень много, если не самое главное.
Вы не можете представить себе красоту окрестной природы, умытой дождями. Повсюду, словно в мае, цветут розы. Зацветает жасмин и множество каких-то диких цветов, одни прекраснее других. Как бы мне хотелось совершить вместе с Вами ботаническую экскурсию по здешним лесам — Вы убедились бы, что они стоят лесов Бельвю. Мне сюда прислали, сам не знаю, каким образом, последнюю книгу г. Гюстава Флобера под названием «Госпожа Бовари» э, которую, сдается мне, Вы читали, хоть и не хотите признаваться. Я нашел, что талант у него есть, но он растрачивает его попусту, потрясая знаменем реализма. Только что он выпустил новый роман «Саламбо» 4. В любом другом месте, кроме Канн, где на полках одна только «Мещанка-кухарка»,— я бы даже не раскрыл этого тома. Это история, действие которой происходит в Карфагене за несколько лет до начала второй Пунической войны. Автор, прочитавши Буйе 5 и еще несколько подобных компиляций, решил, что. он эрудирован вполне и сдобрил образованность свою лирическими пассажами в духе самых неудачных вещей Виктора Гюго. Там есть страницы, которые без сомнения понравятся Вам, равно как и прочим представительницам Вашего пола — поклонницам возвышенного стиля. Я же, при ненависти моей к котурнам, пришел от этого чтива в совершенную ярость. С тех нор как я здесь, точнее с тех пор как начались дожди, я снова взялся за свой опус о казаках. Боюсь, что в целом он выйдет довольно объемистым. На днях собираюсь отправить в Париж вторую статью, а конца еще не видно. Я вдруг обнаружил, что забыл взять с собою карту Польши, и теперь испытываю затруднения в написании польских названий, ибо у меня — только русская их транскрипция. Если под руками у Вас найдется какой-нибудь источник информации, попробуйте выяснить, не является ли случайно город, который по-русски называется Львовом, тем же городом, который в Галиции называют Лембергом6. Вы оказали бы мне большую услугу.— Прощайте, друг любезный; надеюсь, что зима обходится с Вами ие слишком сурово и Вы удачно избегаете насморков и простуд. Так же ли мила Ваша маленькая племянница? Не слишком балуйте ее, иначе потом она будет слишком несчастна. А еще мне бы очень хотелось, чтобы Вы посмотрели пьесу моего друга Ожье 7 и откровенно высказали свое мнение. Еще раз прощайте.
260
Канны, 3 января 1863.
