254

Баньер-де-Бигор, домик Лаканов, Верхние Пиренеи. суббота, 16 августа 1862.

Любезный друг мой, вот уже три дня, как я здесь с г. Паницци, — перевожу дух после утомительнейшего путешествия под немилосердно палящим солнцем. Третьего дня мы были им покинуты (я имею в виду солнце) и получили взамен погоду под стать лондонской — туман и мелкий моросящий дождь, от которого незаметно отсыреваешь до костей. Я встретил тут одного моего товарища, доктора, специалиста по водам; он осмотрел меня, двинул кулаком по спине, по груди и нашел две смертельных болезни, от которых взялся меня вылечить при условии, что каждый день я буду выпивать по два стакана горячей воды, совсем недурной на вкус и не вызывающей тошноту, как вода обыкновенной температуры. Помимо этого, я купаюсь в одном источнике, где вода тоже довольно горячая, но чрезвычайно приятная для кожи. По-моему, все это приносит мне большую пользу. Правда, по утрам у меня случаются неприятные приступы сердцебиения, и сплю я неважно, зато появился аппетит. Теперь Вы, по своему обыкновению, сделаете заключение, что вскорости я стану отменным здоровяком. Народу здесь немного и почти никого знакомых, что весьма меня устраивает. В этом году совершенно исчезли сливы и англичане. А в красавицах нынче ходит мадемуазель А. Д<ельон> \ которая когда-то производила неотразимое впечатление на принца <Наполеона) и юных прощелыг. Не знаю, право, каким недугом она страдает. Я имел счастье любоваться ею только со спины, притом она была в самом широком во всей округе кринолине. Балы даются тут два раза в неделю, и я не собираюсь на них ходить, равно как и на любительские концерты; один я прослушал — и довольно. Вчера меня заставили высидеть мессу, куда я отправился в сопровождении жандармов, однако ж мне удалось отклонить приглашение на вечер к супрефекту, дабы не переживать слишком много катаклизмов в один день. Места тут красивейшие, но я пока еще не разглядел всего как следует; рисовать начну, как только хоть ненадолго проглянет солнце. А что у Вас? Напишите. Очень хотелось бы показать Вам, какая в этих краях несравненная зелень и в особенности — как прекрасны воды, прозрачность которых умалило бы сравнение с хрусталем. А сколь приятно было бы побеседовать с Вами в тени громадных буков. Неужто Вы все еще во власти моря и тюленей?

Прощайте, друг любезнейший.

255

Банъер-де-Бигор, 1 сентября 1862.

Любезный друг, благодарю Вас за письмо. Ответ посылаю в Н<евер>, зная, что Вы не намерены останавливаться в Париже, и надеясь, что до места Вы уже добрались. В Булони Вы испытали как раз то,— я имею в виду тюленьи потасовки,— с чем на каждом шагу сталкиваешься, когда живешь в Париже. Мелкие провинциальные ссоры и дела кажутся столь ничтожными и жалкими, что положение людей, там живущих, вызывает сострадание. Надобно, однако ж, признать, что по прошествии нескольких месяцев начинаешь следовать их примеру, жить их интересами и в конце концов становишься совершеннейшим провинциалом. Грустно тратить на это человеческий разум, но он питается тем, что ему предлагают, и большего ему как будто бы и не надо. На прошлой неделе я отправился на прогулку в горы посмотреть одну из ферм г. Фульда. Она стоит на берегу небольшого озера, в окружении громадных деревьев, что встречается во Франции так редко, и вид с нее открывается прекраснейший; к тому же мы там превосходно пообедали. На ферме множество великолепных лошадей и быков, которые содержатся по английской методе. Более того, мне показали осла, на которого возложена обязанность по увеличению поголовья мулов. Животное это громадное, размером с очень крупную лошадь; и хотя шкура у него черная, по свирепости нрава он должен был бы быть рыжим. Сдается, без креста и хоругвей не обойтись, если хочешь, чтобы он одарил своими милостями кобылу. Обыкновенно ему показывают ослицу, и как только он распалится, ему уже всё равно, он и не видит, что находится рядом. Как Вы расцените теперь процесс прибавления рода человеческого, где можно наблюдать такие же прекрасные уловки? Сейчас Вы взорветесь от моих рассказов — я даже отсюда вижу выражение Вашего лица. А мир день ото дня становится все глупее. Кстати, читали ли Вы «Отверженных» ⁴ и слыхали ли, что о них говорят? Вот Вам еще один пример, доказывающий, что порода человеческая ниже породы горилловой. Воды идут мне на пользу. Я стал лучше спать и на аппетит не жалуюсь, хотя двигаюсь немного, ибо компаньон мой не слишком резв. Думаю побыть здесь еще с недельку, а потом, возможно, проедусь в Биарриц или в Прованс. Мысль о том, чтобы совершить прогулку по Лаго Маджоре, пришлось оставить, так как дом, где мы должны были остановиться, теперь принять нас не может. В Париже я буду не позднее 1 октября.

Прощайте, друг любезнейший; прощайте и пишите.

256

Биарриц, вилла ((Евгения», 27 сентября 1862.

Любезный друг мой, пишу Вам по-прежнему в <Невер>, хотя ничего не знаю о Ваших передвижениях; по моим представлениям, до Парижа Вы еще не добрались. Если, как я надеюсь, погода у Вас не хуже нашей, Вы должны пользоваться ею и не слишком торопиться в Париж, где воздух отравлен парами асфальта. Я же наслаждаюсь здесь близостью моря, и дышится мне так легко, как не дышалось уже очень давно. Баньер-ские воды вдруг начали действовать на меня очень дурно. Меня уверяли, что так и должно быть и что это лишь доказывает их целебность. Однако ж стоило мне уехать из Баньера, как я почувствовал себя словно заново рожденным; морской воздух, а вместе с ним, по всцй вероятности, и императорская кухня, которою я здесь пользуюсь, завершили мое исцеление. Должен Вам заметить, нет ничего чудовищнее кухни в гостинице *** в Баньере, и я, право, думаю, что нам с Паницци подмешивали там медленно действующий яд. Народу у нас на вилле немного, и все — люди мне приятные, знакомые с незапамятных времен. В городе тоже немноголюдно, главное — мало французов; преобладают же испанцы и американцы. По четвергам у нас приемы, и северных американцев приходится сажать на одном конце стола, а южных — на другом из опасения, как бы они друг друга не съели. В этот день принято одеваться. В остальное же время о туалетах не заботится никто; дамы обедают в закрытых платьях, а мы — представители грубого пола — в рединготах. Ни во Франции, ни в Англии не сыскать дворца, где бы все чувствовали себя так же свободно и вне рамок этикета, равно как не сыщешь такой радушной и любезной к своим гостям хозяйки дома. Мы совершаем чудеснейшие прогулки по долинам, тянущимся вдоль подножия Пиренеев, и возвращаемся, нагуляв преславный аппетит. Море, обыкновенно весьма в этих местах бурное, вот уже неделю чарующе покойно; однако ж со Средиземным я его не сравню, а уж с тем, каким оно бывает в Каннах, и подавно. Глаз мой все никак не привыкнет к купальным костюмам дам. Скажем, госпожа ***, желтая, словно репа, одевается только в синее да еще припудривает волосы. Кое-кто полагает, что она посыпает голову пеплом по причине бед, обрушившихся на ее родину. Несмотря на прогулки и трапезы, я потихоньку работаю. В целом в Биаррице и вообще в Пиренеях я написал более половины тома *. Это продолжение повести об одном казацком герое, которую я собираюсь поместить в «Журналь де Саван». Кстати о литературе, читали ли Вы спич Виктора Гюго на обеде ², устроенном бельгийскими книготорговцами и прочими брюссельскими мошенниками? Какая жалость, что этот малый, сумевший создать столь прекрасные образы, не обладает и крупицею здравого смысла и бесстыдно позволяет себе провозглашать пошлости, недостойные порядочного человека! В его сравнительном описании туннеля и железной дороги больше поэзии, нежели в любой другой книге из тех, что я читал за последние пять или шесть лет, однако ж по сути дела это лишь образы, созданные его воображением. Нет в них ни глубины, ни основательности, ни обобщения; он пьянеет от потока собственных слов и не дает уже себе труда думать. Двадцатый том Тьера³ нравится мне не менее; чем Вам. Необыкновенно трудно было, как мне думается, отобрать наиболее важное из того необозримого множества записей, бесед, какие вывез Лас Каз⁴ со Святой Елены, и Тьер наилучпгим образом с этим справился. Мне нравятся и суждения его, и сопоставления Наполеона с другими великими людьми, Слишком строг он, пожалуй, к Александру и Цезарю, но в том, что он говорит о не добродетельности Цезаря, есть немалая доля истины. Здесь все живо интересуются им и, боюсь, слишком слепо поклоняются герою; анекдот о Нйкомеде®, скажем, и слушать не хотят, равно, впрочем, думается мне, как и Вы.