Новостей никаких. Нам говорят, что и не стоит ждать их раньше, чем недели через две. В Германии по-прежнему царит величайшее брожение; но похоже, что вследствие этого больше будет выпито пива, нежели пролито крови. Пруссия из всех сил сопротивляется давлению со стороны Franzosenfresser *. Теперь они кричат о том, что ладобно-де вернуть не только Эльзас, но и немецкие провинции в России. Последняя эта шут- ' ка, похоже, означает, что подъем тевтонского энтузиазма не имеет под собою сколько-нибудь серьезной, продуманной платформы. Г. Иван Тургенев, прибывший на днях прямиком из Москвы, говорит, что вся Россия молится за нас и что армия с радостью схлестнулась бы с австрияками. Попы в своих проповедях возвещают, что Бог накажет австрияков за те гонения, каким они подвергают православных греков славянского, происхождения, и организуют подписки для посылки хорватам славянских библий и религиозных брошюр, дабы уберечь их от паписткой ереси. Все это смахивает на политическую пропаганду панславизма.

В последние дни затевается яростная атака против министерства.

Дерби ³. Лорд Пальмерстон⁴ и лорд Джон⁵ будто бы готовы мириться (вещь маловероятная) или же,— что более вероятно,— совместными усилиями сбросить нынешний кабинет. Радикалы обещают поддержать их. Виги полагают получить триста пятьдесят голосов против двухсот восьмидесяти. Но каким бы образом все ни повернулось, я не думаю, чтобы от этой перемены мы много выиграли. Лорд Пальмерстон хотя и учинил своими руками итальянскую заваруху, не станет ее поддерживать, равно как и лорд Дерби. Разве что она не станет играть на руку Австрии и не будет создавать трудности нам.

Я получил письмо из Ливорно. Мы вошли туда под дождем цветов ^ь и золотых блесток, которые дамы кидали из окон.

Прощайте; напишите поскорее разумное письмо, без всякой дипломатии. Мне очень важно знать, как сложатся Ваши дела, ибо от них зависят и мои собственные планы.

198

Париж, 11 июня 1859.

Из столицы уезжать я не намерен Если Ваш брат по-прежнему командует батареей осадных орудий, сдается мне, что из Гренобля он уедет лишь тогда, когда австрияков отбросят в знаменитый их треугольник или прямоугольник, или бог его знает что. А по мнению наших военных, это может произойти лишь после битвы при Лоди, ибо говорят, есть места, обладающие привилегией притягивать к себе армии *. Однако ж никто, по-моему, еще не понимает, что такое война теперь, после изобретения железных дорог, телеграфа и пушек с нарезными стволами. Я больше ни во что не верю и умираю от беспокойства. Влиятельные политики, бургграфы и прочие — люди не более разумные, чем прежние военные,— заявляют, что вся Европа готова, умоляя и грозя, стать посредником между Аддой и Минчо ². Что ж, оно и в самом деле вполне вероятно, да только я не слишком понимаю, как это может уладить дело. Неужто после знаменитой фразы «Sin all’Adriatico» * оставить Италию свободной лишь наполовину? Как можно надеяться, что двадцатичетырехлетний император ³, упрямый и к тому же руководимый иезуитами, в досаде от понесенного поражения, признает все свои ошибки и запросит прощения! А итальянцы, которые до сих пор вели себя как святые, разве они не пойдут на любые безумства, лишь бы сорвать переговоры? И если вся Европа сядет нам на шею, как выпутаемся мы из этого, не прибегнув к помощи силы, что всегда наготове, силы, именуемой Революцией, которая распространится повсеместно, если ее, конечно, примут из наших рук? Похоже, что Австрия намерена бросить в Италию все свои силы, до последнего солдата. Все это куда как невесело и мало утешительно, однако ж тем более надобно запасаться силами и мужеством, дабы противостоять всем возможным бедам.

♦ «До самой Адриатики» (мг.).

Я думаю о прекрасной погоде, какая стоит нынче, и о листьях, таких в эту пору зеленых. В прошлом году я был в это время в Швейцарии и даже вообразить себе не мог всего того, что уже произошло и что еще произойдет. Прощайте; Вы знаете, с каким нетерпением я жду Ваших писем. И не забывайте точно и ясно сообщать мне все Ваши планы.

199

Париж, (13у июля (1859}.

Почему Вы так долго не давали о себе знать? Теперь мне представляется очевидным, что Вы не собираетесь покидать (Гренобль), и потому я умираю от желания поехать и повидаться с Вами там. Мы с леди *** могли бы устроить прогулку по горам Дофине. Поразмыслите над моим предложением. Вы не поверили бы, как часто — с тех пор, как установилась хорошая погода,— посещают меня видения; то мне видится Аб-бевиль ⁴, то Версаль.

Меня называют пророком за то, что три дня назад я предсказал заключение сепаратного мира³ между двумя императорами за счет нейтральных стран. Признаюсь, осуществление последней части пророчества представляется мне мало исполнимым. Однако ж и не вполне безнадежным; во всяком случае это было бы справедливо с точки зрения морали, ибо, как говорил Солон ³, тот, кто не принимает участия в гражданской войне, должен быть объявлен врагом общества. Моего бедного слугу ранило в ногу при Сольферино⁴ — раздроблена кость. Но раз он сумел написать мне всего через девять дней после битвы и раз ему ногу не ампутировали, значит есть надежда, что он выпутается. В доме у нас все рыдают, и я не знаю, как теперь меня будут кормить. А я, к слову сказать, чувствую себя довольно скверно. Сплю очень плохо, часто задыхаюсь. И, употребляя Ваше любимое выраженье, очень по Вам скучаю.

Прощайте.

200

Париж, вторник вечером, (19} июля 1859.

Вы единственная, кто показал мне положительные стороны заключенного мира ⁴. Может статься, он был и необходим, но стоило ли начинать так удачно только для того, чтобы в результате прийти к путанице, худшей, чем ’все, что было до сих пор. И так ли уж важна для нас,— принимая во внимания все обстоятельства,— свобода горстки фигляров и шутов?⁴ А нынче вечером мы услышали то, о чем Вы прочтете в «Мониторе». Сказано было хорошо, весомо и как будто бы искренне и честно. Чувствовалась и правдивость и доброта. Офицеры, возвращающиеся оттуда, говорят, что все итальянцы — горлопаны и трусы, что дрались одни пьемонтцы, которые, правда, уверяли, что мы им только мешали и что без нас они действовали бы лучше.

Императрица спросила меня по-испански, как мне показалась речь; из этого я заключил, что сама она недовольна. Я ответил, стараясь сочетать лесть с искренностью: «Миу necesario» ⁸⁵. Говоря по совести, он мне нравится, и как это он мило сказал ²: «Поверьте, мне ничего не стоило и пр. и пр.».

Делая Вам какое-либо предложение, я всегда до крайности серьезен. А потому все зависит от Вас. Меня приглашают поехать в Шотландию и Англию. Если же Вы вернетесь в Париж, я с места не двинусь. И буду бесконечно Вам признателен; когда бы Вы представляли себе, сколько радости можете мне доставить, надеюсь, Вы не стали бы колебаться. Итак, я жду последнего Вашего слова. Нынче утром я страшно перепугался. Ко мне явился какой-то господин, одетый в черное, весьма благопристойный с виду, в ослепительно белой рубашке, с лицом прекраснейшим и благороднейшим; назвался он адвокатом. Едва присев, он сообщил, что направляет его рука Всевышнего, он же лишь недостойный Его инструмент, во всем Ему повинующийся. Этого господина обвинили в покушении на жизнь его привратника, которому он якобы угрожал кинжалом; а на деле-то он показал ему распятие⁸⁵ Рассказывая,— чертово отродье! — он дико вращал глазами и прямо-таки завораживал меня. К тому же, не прерывая рассказа, он то и дело запускал руку в карман сюртука, и я ожидал, что он вот-вот вытащит оттуда кинжал. К несчастью, ему достаточно было выбрать один из тех, что лежат у меня на столе. В моем же распоряжении была лишь турецкая трубка, и я высчитывал минуту, когда осторожность заставит меня сломать ее об его голову. Наконец он достал из этого проклятого кармана четки. И опустился на колени. Меня обуревал страх, но я и бровью не повел,— что делать с сумасшедшим? Затем о<н ушел, не переставая бормотать извинения и благодарить меня за интерес, какой я к нему выказал. Несмотря на ужас, который внушал мне звериный блеск его глаз, невообразимо, клянусь Вам, страшных и пронзительных, я совершил один любопытный эксперимент. Я спросил, в точности ли он уверен, что направляем рукою Всевышнего, и проверял ли он это как-либо. Я напомнил ему, что Гедеон, услышав повеление Бога ³, проверил, подлинно ли Бог зовет его, попросив хоть два-три мелких знамения. «Вы знаете русский?» — спросил я его. «Нет».— «Хорошо; тогда я сейчас напишу две фразы по-русски на листочках бумаги. На одном из них я напишу богохульство. И если верить тому, что Вы утверждаете, один из этих листочков должен внушить Вам ужас. Хотите попробовать?» Он согласился. Я написал. Упав на колени, он прочел молитву и вдруг произнес: «Господь отвергает столь легкомысленный опыт. Речь должна идти лишь о материях высоких». Разве не вызывает у Вас восхищения осмотрительность несчастного безумца, 'опасавшегося в своем невежестве, что опыт может не получиться!^