191
Канны, 5 февраля 1859
Два дня у нас была плохая погода, и мне сделалось совсем худо. Я создал свою лечебную теорию, не хуже любой другой, и состоит она в том, что мне необходим свет. Чуть погода портится, я заболеваю, а уж если идет дождь, так и вовсе никуда не гожусь. Но стоит вдруг выглянуть солнцу, как я снова на ногах. И вот в эту-то ужасающую погоду ее новоиспеченное императорское высочество1 путешествовала по морю. А ревет оно (море) нынче, как скопище дьяволов — прямо океан, да и только. Я представлял себе, как, должно быть, страдала несчастная принцесса, которая — только-только из-под венца — впервые ступила на корабль, зная, что по прибытии ей предстоит выслушивать речь украшенного перевязью мэра. Не находите ли Вы, что уж лучше быть обыкновенным парижским обывателем? Правда, я предпочел бы пребывать в этом качестве в Каннах. Дом мой расположен как раз напротив городской почты. А окна выходят на море, так что, не вставая с постели, я вижу острова. Зрелище восхитительное. Я сделал не менее тридцати в той или иной степени скверных набросков, но работа над ними меня развлекла. Вы получите, сколько пожелаете, по выбору Вашему, если он окажется верен, в противном же случае — по моему. Миндаль буйно цветет во всей округе, а вот жасмин из-за суровой зимы и засушливого лета почти весь выгорел. Если Вы хотите кассию, стоит только сказать. Вчера я выправлял корректуру статейки 2, о которой говорил Вам. Что же до «Лже-Димитрия», я решительно о нем забыл, и лишь благодаря Вашему письму вспомнил, что у меня была такая мысль. Коллега мой3 весьма в этом деле полезен, ибо, во-первых, доскональнейше знает ремесло, а во-вторых, умеет разговаривать с актерами и прочими, до которых я, с высоты моего величия, снизойти не могу. Нынче утром я получил письмо от некоего г. Бейля из Грасса, которому двадцать два года от роду, он уверяет, что большой мой поклонник, и просит разрешения прочесть мне несколько своих сочинений. Представляете себе, какая незадача,— а я-то почитал, что скрылся от литературных напастей? И еще одна на меня свалилась беда. Ящерица моя в эти ненастные дни внезапно скончалась. Я мечтаю воздвигнуть ей памятник на той скале, где ее нашел. Продолжаю опыты над раками-отшельниками. Смею Вас уверить, что изучение инстинктов животных — вещь презабавная. У меня ведь теперь обретается еще и песик, принадлежащий моему временному слуге; он очень ко мне привязался. Слышит все, что говорится кругом даже по-французски, а хозяина своего стал презирать с тех пор, как увидел, что он мне прислуживает. Я хотел бы, чтобы Вы прочли «Цезаря» Ампера он только что вышел в свет. Может статься, мне придется о нем писать, но меня перспектива эта повергает в ужас, ибо, говорят, он написан александрийским стихом. Я предпочел бы иметь готовое Ваше мнение, так как никогда не мог продраться сквозь стихи. Начинаю уже считать дни. Надеюсь, и месяца не пройдет, как я Вас увижу. И подозреваю, что в Париже Вы не сожалеете ни о горном воздухе, ни о жарком из серны. Что же до меня, вся моя жизнь зависит от погоды. Я по-прежнему не сплю, но ноги меня не подводят, и я поднимаюсь в гору, не слишком задыхаясь. Прощайте; напишите мне е де разок и расскажите о парижских новостях или новинках. А я тут настолько отупел, что стал читать мормонские газеты5,—стоит ради этого ездить в Канны.
Еще раз прощайте.
192
Париж *, 24 марта 1859.
Неужели Вы были нынче свободны? Думая, что целый день буду занят, я не написал Вам, не попросил о встрече, ужасно переживал это и когда в последнюю минуту оказался свободен, можете вообразить себе, какая мной овладела досада...
Я рад, что статейка о г. Прескотте2 пришлась Вам по вкусу. Сам я не слишком ею доволен, так как высказал лишь половину того, что хотелось сказать,— ведь, согласно афоризму Филиппа И, о мертвых худого не говорят 3. А по сути дела труд сей весьма посредственен и мало занимателен. Сдается мне, что когда бы автор не был янки до мозга костей, он мог бы создать нечто более значительное...
193
Париж, 23 апреля 1859.
Я совершенно подавлен новостями \ хотя удивляться, право же, нечему. Теперь все пущено на волю случая. Полагаю, что Ваш брат укладывает вещи. Желаю ему всяческого благополучия. Полагаю также, что военные действия развернутся весьма активно, но долго не продлятся. Состояние финансов с обеих сторон столь плачевно, что не позволит им затянуться. Вчера, покуда я гулял по лесу, где птиц было видимо-невидимо, мне казалось странным, что в такую погоду кто-то забавляется войной. Надеюсь, что «Мемуары Екатерины» 2 доставляют Вам удовольствие. Есть в них аромат времени и места, и это очень мне нравится. Не правда ли, парадоксально, что столь высокопоставленная дама могла избавиться — как явственно следует из ее рассказа — от такого скота, каким был Петр III, только удушив его. Мне дали прочитать роман леди Джорджины Фуллертон 3, написанный по-французски, с тем, чтобы я отметил неудачные места. Речь в нем идет всего-навсего о беарнских крестьянах, которые едят тартинки и яйца, сваренные в мешочек; а персики продают* корзинами, за тридцать франков. С таким же успехом я мог бы написать роман из китайской жизни. Говоря по совести, Вы должны были бы взять это сочинение и отредактировать его в награду за то, что я даю * Вам столько книг, которые Вы, к тому же, никогда не возвращаете.. Вчера я был на Выставке4, каковая посредственностью своей привела меня в отчаяние. Искусство становится обезличенным, то есть, по сути: дела, пошлым...
194
Париж, четверг, 28 апреля 1859.
Ваше письмо я получил вчера к вечеру. Мне думается, что Вы все же остановитесь в ***. Двигаться дальше было бы безумием. Не стану рассказывать всего,— хотя Вам это известно,— что я делаю, чтобы помочь 7 Проспер Мериме
Вам. Сестре военного надобно привыкать к пушечному грому. Впрочем, со вчерашнего вечера обстановка не так напряжена, как последние несколько дней. Сдается даже, что Австрия может принять предложенные Англией и нами условия и согласится на третейский суд1. Однако ж войска продолжают отправлять 2, и две дивизии высадились уже в Генуе иод дождем цветов. Как бы то ни было, в неизбежности войны я уверен. Не думаю, чтобы она затянулась надолго, и надеюсь, что, пережив пер-вое потрясение, вся Европа встанет между воюющими сторонами. У самой Австрии к тому же нет денег на длительную борьбу, и многие полагают, что она столь безрассудно раздувает пожар с одной лишь целью — объявить себя банкротом. У нас состояние умов, по-моему, лучше, чем когда бы то ни было. Народ настроен весьма воинственно и доверяет правительству. Солдаты веселы и исполнены уверенности. Зуавы Зч прежде чем отправиться воевать, на неделю разбежались кто куда, заявив, что в военное время в полицию не забирают. Зато в день отъезда все они, как один, были на месте. Так что удали нашим славным воинам не занимать, и подъем в их рядах такой, какого не снилось австриякам. А потому — сколь ни мало свойственен мне оптимизм — я твердо верю в наш успех. Старинная репутация наша уже столь прочно утвердилась повсюду, что те, кто воюет против нас, идут в бой не с большей охотой. Не тратьте Ваше воображение, придумывая разные трагические положения. Поверьте, лишь ничтожное число пуль попадает в цель, и война, которая предстоит нам, принесет Вашему брату много радостных минут. И не говорите невестке Вашей \ что прекрасные итальянки станут кидаться на шею нашим воинам. Уверяйте ее лишь в том, что всех их будут холить, лелеять и кормить macaroni stupendi 83, тогда как австрияки иной раз могут съесть суп, приправленный окисью меди. Будь я в возрасте Вашего брата, поход в Италию стал бы для меня наилучшей возможностью воочию увидеть прекрасное зрелище — пробуждение порабощенного народа.
