Решительно без дьявола дело не обошлось. Я остаюсь здесь до 2-го, а то ш до 3 декабря *. Мне повеситься хочется, когда я вижу в Вас столько смирения. Я этой добродетелью не наделен и с ума схожу от ярости. Но, несмотря ни на что, я одержим идеей приехать на несколько часов в Париж. Нет ничего легче, как пропустить обед и не пойти на прогулку. Особо важен ужин, и когда однажды я сказал испытанным царедворцам, что собираюсь поужинать в городе у леди ***, на лицах их появилось такое выражение, что мне пришлось тотчас выкинуть эту мысль из головы. Жизнь, которую мы ведем здесь, ужасно сказывается на нервах н лишает соображения. Мы выходим из гостиных, где жара достигает 40 градусов, и отправляемся в лес в открытых шарабанах. А мороз на улице никак не меньше 7 градусов. Мы возвращаемся, чтобы одеться потеплее, и снова погружаемся в тропическую жару. Не понимаю, как это выдерживают дамы. Я не сплю, не ем, а по ночам только и думаю, что о Сен-Клу или Версале ................

188

Марсель, 29 декабря 1858.

В последний день в Париже ¹ ко мне нагрянуло столько народу, что у меня не осталось времени ни чемоданы собрать, ни написать Вам. По дороге на вокзал я оставил у Вас два Ваших тома без всякой упаковки, оттого что отчаянно спешил. Надеюсь, привратник удовольствуется разглядыванием картинок и не станет задерживать книги долго. В дороге было страшно холодно. А в Дижоне я даже наткнулся на снег, с кото рым уже не расставался до самого Лиона. Здесь временами дует мистраль, зато солнце светит щедро. Из Канн мне пишут, что погода там восхитительная, хотя для них и холодно — сиречь. как у нас в мае. В вагоне Париж—Марсель я самым постыдным образом промучился всю ночь — думал совсем задохнусь. Но нынче утром чувствую себя неизмеримо лучше. Какое, однако ж, удовольствие снова увидеть солнце и испытать его подлинное тепло! Вы так ничего и не нашли мне ко дню

Святой Евлалии², а я, кажется, и сам забыл напомнить Вам о столь важном деле. Только, пожалуйста, не надо ни носовых платков, ни шкатулок — все это уже дарилось неоднократно на протяжении двадцати лет. На самый крайний случай возможно еще обратиться к брошам, но когда бы Вы сумели найти что-нибудь посвежее, было бы куда как лучше. По-прежнему надеюсь на Вас относительно книг для барышень де Лаг-рене ³. Не забудьте о той ответственности, какую Вы на себя приняли. Я всегда полагал, что Вы вполне достойны моего доверия. Книги, избираемые Вами для девушек, говорят об изысканнейшем Вашем вкусе. На возвратном пути, в Марселе, я исполню Ваши поручения,— если таковые у Вас будут,— касательно бурнусов или тунисских материй. У меня тут есть знакомый еврей, большой мошенник, но выбор товаров у него преотменный, за это я и удостаиваю его своим покровительством. Только что встретил одного знакомого приехавшего из Канн; он сообщил, что дороги в ужасном состоянии. Меня, Ц^аво, Мороз дерет по коже при одной мысли о том, что нынче вечером мне предстоит пуститься в путь, который займет по меньшей мере двадцать четыре часа. Если в наступающем году Вы соберетесь во Флоренцию, напишите. Заветная моя мечта — оказаться там одновременно с Вами. Я приму Вас со всеми почестями.

Прощайте; напишите поскорее о себе и обо всем, что говорят в Париже.

189

Канны, 7 января 1859,

Обосновался я тут с грехом пополам. Холодно, но все равно чудесно. С десяти утра до четырех часов пополудни солнце прямо печет, однако ж стоит ему коснуться вершин Эстерельских гор, как с Альп задувает ветерок, который буквально разрезает вас пополам. И все же чувствую я себя много лучше, чем в Париже. Спазм как ни бывало, да и насморк, привезенный с собою, на вольном воздухе прошел; но аппетита по-прежнему нет никакого, да и сплю я весьма посредственно. На днях попортил себе добрый литр крови, не удержавшись от столь знакомой Вам вспышки ярости. Пришлось выставить слугу моего за дверь, да так, чтобы Ьп убрался немедля. Подобные типы почитают себя необходимейшими и злоупотребляют терпением хозяина. Покуда я нашел мальчишку из Ниццы, который чистит мне одежду и двигается бесшумно, точно кот, скользящий по льду в ореховых скорлупках. А хотелось бы найти сокровище в|юде тех, что встречаются чаще всего в Англии,— кого-нибудь, кто понимал бы меня без слов.

Англичан здесь видимо-невидимо. Третьего дня я ужинал у лорда Брэгхема ¹ в окружении целого роя девиц, свежевывезенных из Шотландии; вид солнечного неба, казалось, поразил их до глубины души. Будь у меня талант описывать костюмы, я позабавил бы Вас рассказом о туалетах этих дам. Вы, наверное, со времен изобретения кринолина ничего подобного не видели.

Читаю я теперь «Мемуары Екатерины II»², которые по возвращении непременно Вам одолжу. Картина нравов, изображенная в них, весьма своеобразна. Эта книга и «Мемуары маркграфини Байретской» ³ создают странное представление о людях XVIII века и особенно о дворах той эпохи. Когда Екатерина II была замужем за великим князем, ставшим впоследствии Петром III, у нее было громадное количество бриллиантов и великолепнейших парчовых платьев, но жила она в комнате, через которую ее семнадцать фрейлин проходили в соседнюю, где они и спали все вместе подле своей повелительницы. Нынче же не найдется и жены бакалейщика, которая не жила бы с большими удобствами, чем императрица всего каких-нибудь сто лет назад. К несчастью, «Мемуары Екатерины» , обрываются в самый захватывающий момент - накануне смерти Елизаветы, Однако ж в них достаточно сказано, и есть серьезные основания полагать, что Павел I был сыном некоего князя Салтыкова ⁴. Любопытно, что рукопись, в которой Екатерина описывает распрекрасные эти истории, посвящена ее сыну, все тому же Павлу I. Я узнал, что Вы скрупулезно исполнили поручение мое касательно книг. А я по сему поводу выслушал немало лестных слов от Ольги ⁵, которая, похоже, в со вершеинейшем восторге от того, что ей досталось. Среди прочих есть там книга, где речь идет о «Gems of poetry» *⁶; она произвела большое впе чатление. Итак, передаю Вам похвалы Ольги. Очень бы мне хотелось, чтобы Ваше неиссякаемое воображение не успокаивалось на достигнутом и Вы нашли бы что-нибудь для моей кузины ко дню Святой Евлалии.

Прощайте, друг любезный; я хотел бы прислать Вам хоть капельку моего солнца. Берегите себя и думайте обо мне. Ящерица чувствует себя как нельзя лучше. Она снова начала есть после полуторамесячного воз держания. В день своего прибытия в Канны она проглотила трех мух. Теперь же она сделалась столь привередлива: ест только их головки. Еще раз прощайте .................. , . . *

190

Канны, 22 января 1859, вечером

Дивный лунный свет, на небе ни облачка, море ровное, как стекло, воз дух недвижен. С десяти утра до пяти жарко, точно в июне. Чем дальше, тем тверже я убеждаюсь в том, что исцеляет меня именно свет, в большей мере даже, чем тепло и движение. Одид дождливый день у нас все же выдался, и на другое утро небо было сумрачное и грозное. А у меня случились ужасные спазмы. Но стоило выйти солнышку, как я стал Richard again **.— А как Вы себя чувствуете, друг любезнейший? Не слишком ли испортили Вам фигуру королевские да карнавальные ужины? Что до меня, я по «сути дела не ем вовсе. Меж тем один из моих друзей, приехавший из Парижа специально повидаться со мнаю, находит продовольственные мои запасы в отменном состоянии. А у нас всего лишь

* «Драгоценностях поэзии» (англ.). ⁹ вновь самим собой (англ.)₀

разные диковинные рыбы, баранина и бекасы. Цивилизация, поверьте, меняет Канны вовсю, на мой взгляд, даже слишком. Полным ходом идут работы по разрушению одного из моих любимых прогулочных уголков — скал близ Ла-Напули: там собираются прокладывать железную дорогу. Когда ее построят, мы сможем пользоваться ею так же, как дорогою в Бельвю, правда, Канны окажутся тогда во власти марсельцев, и все их очарование безвозвратно пропадет. Знакома ли Вам тварь под названием рак-отшельник? Это крошечный омарчик, величиною не более кузнечика, с голым, лишенным чешуек хвостом. Он находит подходящего размера раковину и* расположив в ней со всеми удобствами хвост, разгуливает в таком виде по берегу моря. Вчера я нашел одного из них; осторожно, стараясь не повредить хозяина, я сломал раковину и поместил рачка ь тарелку с морской водою. Выглядел он там удивительно жалко. Минуту спустя я положил в тарелку пустую раковину. Приблизившись к ней, рачок обошел ее со всех сторон и поднял ножку, стараясь, видимо, измерить высоту раковины. Затем, подумав несколько мгновений, он сунул в раковину клешню, дабы убедиться в том, что она на самом деле пуста. Наконец, ухватившись за раковину двумя клешнями, он перебро Сил ее по воздуху себе на хвост... Вернее, всунул в нее хвост. И тотчас же принялся разгуливать по тарелке с уверенным видом человека, выходящего от портного в новом с иголочки платье, Редко доводилось мне видеть представителей мира животных, которые столь явственно выказывали бы способность разумно мыслить. Теперь Вы понимаете, что я всецело погружен в изучение природы. Помимо же наблюдений за животным миром (я расскажу Вам потом историю с козочкой) я нишу пейзажи — ведь виды здесь один прекраснее другого. К несчастью, случился тут коллега ², который выклянчил у меня две лучшие работы. Один мой друг, художник настоящий, не то что я, восторженный поклонник этих краев. Вот мы и проводим дни напролет за этюдниками. Возвращаемся домой к ночи, вконец, умаявшись, и у меня уже недостает мужества писать. Но все же я закончил статью об «Энциклопедии мебели» Виолле ле-Дюка ³; собираюсь отослать ее вместе с этим письмом. Мне бы хотелось, чтобы Вы ее прочли. Она коротенькая, но в ней есть, как мне представляется, одна-две мысли. Говорил ли я Вам, что мой друг Ожье⁴ собирается сочинить грандиозную мелодраму, взяв за основу «Лже-Ди-митрия», и что я также должен принимать в том участйе? И наконец, я обещал написать статью о «Филиппе II» Прескотта⁵ для «Ревю де Дё Монд», Прощайте.