91
Париж, <вторник>, 12 марта 1844.
Чудесно. Точно мало у меня всяческих неприятностей! Нанести столько визитов Ч А тут еще книготорговец присылает отчет на сорока страницах, и я должен просмотреть и обсудить его. А чтение корректур! По-моему, зная все это. Вы должны были хотя бы написать мне несколько ободряющих строк. Мужество мое и терпение почти иссякли. К счастью, в будущий четверг всему конец. В четверг, к часу, дня, я снова сделаюсь самым обыкновенным двуногим существом 2, а покуда не будет ли слишком большой смелостью просить Вас написать мне несколько нежных слов, какие Вы сумели найти, когда мы виделись в последний раз? Теперь уже три часа, и я покидаю Вас, дабы приняться за корректуру «Арсены Гийо» 4 до понедельника, а вернее, до вторника.
92
Четверг вечером, 14 марта 1844.
Это доставило мне чувствительнейшее удовольствие, тем паче, что я готовился к поражению Ч Бюллетени мне приносили по мере их появления. Победа казалась недостижимой; матушка моя, страдавшая в последние дни от острейшего приступа ревматизма, вылечилась в один день. А мне еще нестерпимее хочется Вас видеть. Постарайтесь, независимо от того, люблю я Вас больше или меньше,— и как можно скорее. Я измучен беготнею, а теперь надобно благодарить, благодарить и друзей, и врагов, выказывая тем величие души. К счастью для меня, люди, мне ненавистные, кинули черные шары,— ведь поистине счастлив тот, кому не приходится нести тяжкое бремя признательности людям, недостойным уважения. Прошу Вас, напишите, когда Вам удобно увидеться.
Мне так хочется совершить какую-нибудь долгую-долгую прогулку.
Вы и вправду колдунья, что так точно предсказали развитие событий. А Гомер мой обманул меня2, или же мрачное его предсказание относилось к г. Вату.
Прощайте, dearest friend!* Занимаюсь корректурой, работой над докладом, да к тому же во время всей этой трехдневной возни я совершенно не успевал спать. А теперь хочу попытаться. У меня припасено для Вас множество презабавнейших анекдотов о людях и вообще о самых разных вещах.
93
17 марта 1844.
Покорнейше благодарю Вас за поздравления, однако ж хочется большего. Хочется видеть Вас и совершить вместе долгую прогулку. Но Вы, по-моему, воспринимаете все слишком трагически. Зачем Вы плачете? Все
■сорок кресел не стоят одной слезинки Вашей. Я измучен, смертельно утомлен, опустошен и совершенно out of my wits **. К тому же «Арсена Гийо» потерпела полнейший fiasco58 59* и навлекла на меня негодование всех так называемых «добропорядочных» людей, в особенности тех модных дам, что отплясывают польку и следуют наставлениям отца Равиньяна1. к примеру, меня сравнивают с мартышкою, которая карабкается вверх но стволу и, добравшись до самой высокой ветки, строит всему свету гримасы. Я думаю, что потерял некоторое количество голосов на этой скандальной истории59, но с другой стороны, благодаря ей в чем-то я выигрываю. Есть люди, которые семь раз кинули мне черные шары, а уверяют меня в своей самой горячей приверженности. Не находите ли Вы, что в таких случаях стоит солгать, особенно когда знаешь, сколь люди умеют быть благодарны? Весь мирок этот, в котором я прожил почти неотступно целых две недели, внушает мне неодолимое желание Вас видеть. Мы хотя бы уверены друг в друге, и когда Вы мне лжете, я могу Вас в том упрекнуть, а Вы умеете заставить все Вам простить. Любите меня, невзирая на почтенное обличив, какое я принял уже почти три дня тому назад.
94
Пятница, 29 марта <1844>.
Of the mind’s eye *l подсказывает мне, что солнечная погода продержится еще несколько дней, а потом испортится надолго. С другой стороны, прошлая прогулка наша, по сути дела не состоявшаяся, в счет идти не зяожет. От нее и выиграли одни только медведи. Я завидую им — они вызывают в Вас такой интерес, что я намереваюсь заказать себе костюм, который придал бы мне хоть каплю их очарования. До сих пор маршрут наш лежал всегда с востока на юг. Теперь, мне кажется, мы могли бы испробовать обратное направление. Для начала стоило бы отыскать калитку нашу и мутный ручеек, что течет за нею. А закончили бы мы там, где обыкновенно начинаем. Чертовщина вся в том, что работы у меня нынче много больше обыкновенного. Тем не менее, если бы Вы могли встретиться со мною в субботу, в три часа, мы успели бы завершить познавательное путешествие наше до половины шестого; в противном же случае пришлось бы отложить до понедельника, что слишком далеко. Когда бы Вы знали, как милы Вы были в прошлый раз, Вам не захотелось бы больше дразнить меня так, как временами Вы это себе позволяете. А мне бы так хотелось видеть Вас еще более искренной; хоть смысл Ваших слов и был для меня туманнее Апокалипсиса, мне казалось, что мысли Ваши открыты мне вполне. И я желал бы, чтобы Вы испытали сотую часть того удовольствия, какое испытываю я, наблюдая за ходом Ваших мыслей. Для меня это счастье столь великое — страшно
подумать, что оно т будет со мною разделено. Вы совмещаете в себе двух людей. Цербером, знаете ли, Вы быть перестали2. Теперь в Вас ива лица вместо трех. Первое и лучшее — сама сердечность и душевное тепло. Второе же — прелестная статуэтка, отшлифованная пребыванием в свете, убранная шелком и кашемиром; очаровательный автомат, чей механизм устроен в высшей степени искусно. Думаешь, что обращаешься к человеку, а наталкиваешься на статуэтку. И зачем эта статуэтка оказалась такою милой! Когда бы не ее чары, я затаил бы надежду, что, подобно старым испанским дубам, теряющим кору, с течением времени т Вы потеряете весь свой лоск,
А в общем оставайтесь такою, какая Вы есть, только пусть человек чаще берет верх над своим механическим двойником. Вот я и вовсе запутался в метафорах.
Я вспомнил сейчас об одной белоснежной ручке. Кажется, я собирался отругать Вас. Но не могу ясно припомнить за что. И теперь чувствую себя вконец разбитым. В прошлый раз, по возвращении, я едва держался на ногах,— но, увы, я не могу так, как Вы, проспать двенадцать часов кряду. Право же, я меньше Вас забочусь о своей драгоценнейшей особе. Надеюсь завтра получить от Вас письмо, но Вы напишите потом еще одно, дабы сообщить — в субботу или в понедельник... Третий вариант: в субботу до четырех часов и в понедельник с двух часов до пяти. Это было бы, сдается мне, самое замечательное. Надобно, чтобы ответ Ваш был у меня в субботу до полудня.
95
Страсбург 30 апреля 1844.
Я все еще здесь из-за нерасторопности муниципального совета. Целый день пришлось потратить на то, чтобы, употребив все свое красноречие, /'бедить его членов реставрировать старую церковь. А они говорят, что ш нужнее табак, нежели памятники, и что из моей церкви они сделают магазин. Завтра я выезжаю в Кольмар, и послезавтра, то есть в четверг, обираюсь быть в Безансоне. Там я пробуду ровно столько, чтобы успеть положить цветы на могилу Нодье 2, а затем, возможно скорее, постараюсь отправиться на свидание с нашими лесами. Сюда весна, по-моему, пришла раньше, чем в Париж. За городом тут восхитительно и зелень такого цвета, какой ни одной кисти не удастся передать.
Я несказанно рад Вашему веселому настроению, о себе, однако, сказать того же не могу. Мне кажется, что по вечерам у меня поднимается температура, и настроение оттого прескверное. Собор, столь любимый твою раньше, теперь показался мне уродливым, и прелесть дев мудрых т дев неразумных Сабины де Стейнбах3 едва меня тронула. Вы совершенно правы, что любите Париж. К тому же это — единственный город, приятный для жизни. Где еще найдете Вы такие прогулки, такие музеи, в которых столько нами друг другу сказано, столько прочувствовано? Я хотел бы верить Вашим обещаниям — то есть тому, что мы возобно-
