87
Париж, 5 февраля 1844.
Вы упрекаете меня в жесткости и, быть может, не без оснований. Однако ж, сдается мне, Вы ближе были бы к истине, вменяя мне в вину вспыльчивость или нетерпеливость. И кроме того с Вашей стороны неплохо бы поразмыслить, есть у меня основания для подобной вспыльчивости и жесткости или нет.
Вдумайтесь, может ли быть мне приятно беспрестанно вступать в единоборство с Вашей гордынею, да к тому же убеждаться, что преимущество остается за нею. Признаюсь, я ничего не понимаю, когда Вы говорите о покорности Вашей, которая якобы вредит Вам во всем, а пользы не приносит. Куда как лучше было бы, по-моему, во всем друг друга поддерживать, но Вы не видите в том ни пользы, ни вреда. Вспомните на минуту,— только вполне по совести,— что Вы для меня значите. Вы соглашаетесь на наши прогулки, составляющие всю мою жизнь,— и все же всякий раз вновь возникает ледяная стена, все более приводящая меня в отчаяние; и всякий раз Вы, из холодного ли расчета или, как мне хотелось бы верить, по велению природы, разжигаете во мне жажду обладания тем, в чем Вы упорно отказываете,— все это может извинить мою жесткость; ну а если уж говорить о вреде, так весь он в том, что Вы позволяете гордыне подавить ту душевную щедрость, какая в Вас есть. Причем первое чувство соотносится со вторым, как колосс с пигмеем. А гордыня Ваша по существу есть не что иное, как одно из проявлений эгоизма. И может быть все-таки стоит однажды забыть об этом своем недостатке и подарить мне всю нежность, без остатка? Я охотно приветствовал бы такое решение, когда бы Вы пообещали быть со мной вполне искреннею и когда б у Вас достало мужества обязательство свое сдержать, правда, мне опыт этот мог бы дорого стоить. И все же я бы с радостью на него согласился, ибо Вы, по Вашим словам, были бы лишь «счастливы так поступить. Прощайте, до скорой встречи. Надейьте Ваши сапожки-скороходы, и мы совершим чудесную прогулку; только бы погода не стала хуже, чем в последние дни,— тогда Вы не подвергнетесь риску подхватить насморк. Я сильно страдаю от мигрени и головокружений, но надеюсь, Вы меня вылечите.
88
Париж, воскресенье, 11 февраля 1844.
Я не вполне понимаю, должен ли я почтительнейше верить всему, что Вы пишете о недомогании и безотлагательных делах. Во всяком случае за всеми Вашими любезностями скрывается полнейшее нежелание меня видеть. Я ошибаюсь, или же получать от Вас нежные строки столь мне непривычно, что я не могу поверить в их правдивость? А ко вторнику Вы поправитесь? И освободитесь? И будете в столь же благоприятном расположении духа, как в прошлую среду? Вчера во второй половине дня погода была чудесная; быть может во вторник нам так же повезет, если только барометр мой верен. У меня есть кое-что для Вас, но возможно это покажется Вам ужасною глупостью. С тех пор, как мы не виделись, я много бегал с визитами и совершил массу академических низостей. Я отвык уж от всего, и это мне дорого стоило; но кажется форму я восстановлю довольно скоро. Сегодня я повидал пять знаменитых поэтов и прозаиков и, если бы меня не застигла темнота, я, верно, одним махом и покончил бы со всеми тридцатью шестью визитами. Самое смешное. когда встречаешься с соперниками \ Большинство глядит на тебя так, точно готовы слопать живьем. В сущности я настолько уже измучен исполнением всех этих повинностей, что счастлив был бы позабыть обо всем на один хотя бы час в Вашем обществе.
89
Четверг вечером, {29 февраля 1844),
Я очень боялся, что не сумею увидеть Вас в субботу и обещал себе хорошенько отчитать Вас за нежелание встретиться в другой день. Но мне удалось ото всего отделаться. Так что до субботы. Мы очень давно уже не ссорились. Не находите ли Вы, что так куда лучше и теплее, нежели раньше, когда мы то и дело взрывались гневом и утешаться могли лишь тем, что за ссорой следовало примирение? Меж тем я по-прежнему нахожу в Вас один недостаток — Вы слишком редко появляетесь. Ведь видимся мы едва ли не раз в две недели. И мне всегда кажется, что надобно заново ломать ледяной барьер. Почему я никогда не застаю Вас такою, какой Вы бываете при расставании? А если бы мы виделись чаще, этого не случалось бы. Я для Вас точно старая опера, которую Вам требуется забыть с тем, чтобы потом, услышав ее снова, получить хоть какое-то удовольствие. Мне же, напротив, кажется, что, встречаясь с Вами каждый день, я только больше бы любил Вас. Докажите, что я неправ', и назначьте ближайший день для встречи. Судьба моя в Академии решается 14 марта \ Доводы рассудка подсказывают мне, что надежда есть, но какое-то подспудное чувство говорит обратное. А покуда я весьма скрупулезно наношу визиты. И прихожу к убеждению, что -господа эти умеют быть изысканно вежливыми, привыкли играть свою роль и относятся к ней чрезвычайно серьезно; я стараюсь, как могу, относиться с тем же тщанием к своей, но это дается мне с трудом. Ну не скажешь ведь человеку: «Сударь, я почитаю себя одним из сорока наиболее блестящих во Франции людей, и я вполне вас стою»,—и далее говорить пошлости в том же духе? Ко всему прочему, излагать это требуется достойно, разнообразя текст, в зависимости от того, к кому обращаешься. Вот чем я нынче занимаюсь и что надоест мне вконец, если затянется надолго. 14 число соответствует мартовским идам — день смерти моего героя, покойного Цезаря. Ominous 57, не правда ли?
90
Понедельник вечером, март 1844 {?).
Мне кажется, я начинаю мало-помалу постигать загадку Вашу. Поразмысливши над тем, что Вы мне сегодня сказали, я пришел к выводу, к которому меня давно уже вело внутреннее предчувствие, мне стало вполне очевидно, что самый злой мой недруг или, если угодно, соперник в Вашем сердце — Ваша гордыня; Вы восстаете против всего, что ее задевает. И может быть, сами того не сознавая, в мельчайших деталях следуете давно сложившимся у Вас понятиям. Разве не гордыня Ваша "торжествует, когда я целую Вам руку? Тогда,— как сказали мне Вы -сами,— Вы в полной мере счастливы и с радостью отдаетесь этому чувству, ибо гордыне Вашей льстит всякое уничижение, Вы хотите превратить меня в статую, чтобы только в Вас черпал я жизнь. Однако ж сами Вы превращаться в статую не желаете, а главное, не желаете в равной мере одаривать счастьем и получать его, коль скоро любое равенство Вам претит.
Что могу я на это сказать? А то, что если Ваша гордыня способна удовлетвориться моим смирением и покорностью, пусть она празднует победу,— я всегда уступлю ей, лишь бы она не мешала сердцу Вашему -следовать благим порывам. Я же никогда не поставлю на одну доску счастье свое и свою гордость, и если бы Вы захотели увидеть во мне проявления еще большего смирения, я без колебаний выполнил бы Ваши пожелания. Но почему меж нами стоит гордыня, а проще говоря, эгоизм? Неужто Вам недоступна радость самозабвения, растворения в другом? Разве столь необыкновенное чувство сродства, какое иной раз мы испытываем, какое нынче утром, например, увело нас туда, куда идти нам было вовсе и пи к чему, не обладает властью, более сладостной и могучей, чем та власть, которую может дать Вам сатанинская Ваша гордыня? Нынче утром Вы были так любезны, что я не хотел, да и не мог Вас бранить, И все же настроение у меня прескверное. Я говорил Вам, что должен идти на скучнейший ужин. Вообразите, я спутал день и смертельно раздосадовал отнюдь не ждавших меня людей, которые, впрочем, и не пытались это скрыть. Таким образом, вечер я провел в сожалениях о том, что не сижу дома, наедине со своими воспоминаниями. Я готовлюсь к неприятному письму от Вас. И решил написать первый, ибо послезавтра несомненно буду вне себя от ярости. Стоит Вам только захотеть, и я сделаюсь кротким, словно ягненок. Вот и опять наступила настоящая зима. Как перенесли Вы холод, какой стоял в прошлый раз? Или он Вас уже не пугает? Я не уверен, что Вам стоит завтра выходить, однако ж боюсь брать на себя ответственность за совет и предпочитаю, чтобы Вы решили сами. Вот Вам еще один пример смирения.
