Когда же это началось? Примерно года два-три назад. Сейчас она уже настолько плотно и долго живет в этом мороке, накрывающем ее время от времени горячечным одеялом в самый неподходящий момент жизни (хотя разве бывают для подобного подходящие моменты?), что уже точно и не помнит, когда же она была еще нормальным человеком.
– Татьяна Михайловна, это климакс у вас, что ж тут нового? Все через это проходят, вот и ваше время пришло, – с торжеством и издевкой в голосе (или ей показалось?) произнесла гинеколог на очередном осмотре в ответ на Танины жалобы о невозможности и нежелании так жить.
– И что же теперь делать? Это навсегда? – робко спросила Таня, не глядя врачу в глаза, боясь найти в них подтверждение своих слов.
– Ну что вы, милочка! Лет десять – и все пройдет, во всяком случае, именно от этого еще никто не умирал, – заверила ее врач, закрывая Танину карту, будто ставя жирную точку в истории ее жизни, а не в истории болезни – климакс, как и беременность, не болезнь.
Таня всегда жила ровно. Обходилась без взлетов и падений. У нее было счастливое советское детство, хотя для большего погружения в советскую действительность можно было бы родиться еще лет на шесть раньше, все-таки ее ровесникам семьдесят шестого года рождения уже не досталось всей прелести комсомола, бесплатного высшего образования и последующего распределения. Не успели. Наступила новая эра, где она сразу ощутила себя непричастной, за что корила родителей – поздно родили, правительство – всего лишили, мироздание – не туда определило.
Но все это было внутри Тани. Внешне же она была довольно миловидной и даже симпатичной – а в молодости несимпатичных не бывает. К тому же потомственной москвичкой. Из тех, что интеллигентки в пяти поколениях, едят вилкой и ножом даже в походе, промокают уголки рта белоснежной крахмальной салфеткой, прочли еще в школе всех классиков, скрываясь от родителей с фонариком под тяжелым верблюжьим одеялом, белый хлеб, порезанный квадратиками с непременно обрезанной корочкой, нежно намазывают тонким слоем сливочного масла и сдабривают зеленым порошком терпкого крупчатого сыра, а поутру, выходя на работу, всегда выносят кулечек подсушенных кубиков старого белого батона для жадных до хлеба московских голубей.
Таня была культурной и научилась с детства держать при себе тот тайфун страстей и желаний, который в ней существовал вопреки ее собственным ожиданиям и был совершенно неуместен в ее жизни.
Когда ей хотелось петь, нужно было спать, когда она хотела мороженого, ее кормили ненавистным супом. Как-то в детском саду на полдник дали какао и бутерброд с маслом и сыром. Таня думала, что она не любит какао, а от сочетания сыра, масла и хлеба ее тошнило. Воспитательница положила кубик желтого масла в какао и не разрешила Тане выходить из-за стола, пока она это варево не выпьет. Таня долго наблюдала, как масло вначале таяло, расходилось тонкими радужными кругами по коричневатой жиже, заполняя всю поверхность чашки, а потом – как оно застывало, закрыв жирной пленкой пятно ненавистного какао.
– Ты видела, какая своевольная растет? Вечер уж, а она так и сидит, не шелохнувшись, над чашкой и смотрит в одну точку, будто ведьмина дочка. Тьфу, тьфу, тьфу! – переплюнула три раза через плечо воспитательница.
С тех пор Таня не пьет какао и не ест хлеб с маслом и сыром, а также знает, что, когда тебе что-то не нравится, нужно просто молча стоять на своем.
Она хотела заниматься танцами, но ее мама в детстве мечтала стать скрипачкой. У мамы не вышло, поэтому с шести лет Таня смазывала канифолью смычок своей малюсенькой скрипки, купленной родителями в рассрочку, и пилила мамину мечту. Мама сводила Танечку в консерваторию, на концерт скрипичной музыки. Зачарованная увиденным, она так методично пилила, безрезультатно пытаясь приблизиться к идеалу, что через три года родители сдались. Отец устроил матери скандал, все его нутро переворачивалось от унылого завывания замученного Таней инструмента. Больше Танечка не пилила, но и на танцы ей ходить не разрешили.
В институт геодезии и картографии она поступать не мечтала. Просто пройти на бюджет тогда уже не было возможности, а на платный не было денег. Вот и пошла туда, куда взяли. Там был недобор. Неожиданно для самой себя Тане в институте понравилось. Там же она встретила мужа, потом устроилась на работу в территориальное управление и, несмотря на развал всего и вся, почти всю жизнь там ответственно отработала, стараясь быть не хуже, а главное, не лучше других. В рыночные времена стала неожиданно востребованной и очень даже уважаемой.
Жизнь продолжала течь ровно, взлеты таковыми не воспринимались, падения засчитывались как данность. Утром – дочку в школу, с мужем до метро, потом в разные стороны, днем – работа, вечером – магазин и ужин без свечей, но зато на тканой скатерти, как положено. По выходным – на дачу.
Дача – пожалуй, единственное светлое воспоминание из Таниного детства, перешедшее во взрослую жизнь. Там она была близка к счастью.
Всю свою жизнь она пробовала разрешить себе делать не то, что нужно или должно, а то, что она хочет.
«Шить? Да, пожалуй, можно научиться шить. Вот у коллеги по работе, у Нади, очень хорошо получается. В какой она юбке пришла! А та кофточка в горох! Что ж тут сложного? Подумаешь! Купил „Бурда Моден“ или „Лизу“, отрез ткани, машинку у мамы можно забрать – и вперед! Еще и дочке шить буду, а может, и подрабатывать… Надя же шьет за деньги на заказ, да бывает, что и прямо на работе что-то мастерит сидит!» – рассуждала Таня, стоя в магазине «Ткани» на «Добрынинской».
После долгих мучений, десятков метров перепорченной ткани, двух несклепистых блузок и юбки, которая так и не сошлась на талии, Таня поняла: ее коллега Надя, видимо, врет, что самостоятельно шьет эти симпатичные, с идеальными швами и ровными строчками вещички.
– Да врет она все, я знаю! У нее знакомая швея есть, так она ей относит, а нам тут пыль в глаза пускает, да еще и перепродает людям. Спекулянтка! Непорядочно это! – возмущенно обсуждала Таня Надино творчество в перерыве за чашкой коллективного чая, театрально закатывая глаза и подсчитывая зря потраченные деньги на все эти никчемные лоскуты.
Работа была рутинной, тягучей, абсолютно однообразной и стабильно малооплачиваемой. Она целыми днями перекладывала бумаги, ставила свои резолюции и пила чай, что само по себе Таню вполне устраивало – зато спокойно и без сюрпризов. Лишь внутренний тайфун, загашенный еще в детстве, бурлил иногда изнутри, выдавая все новые и новые желания.
Чего она только не перепробовала!
Как-то увлеклась живописью. Знакомая подарила Тане абонемент на курсы рисования. Она сама их уже окончила, лихо писала несложные, но весьма теплые и колоритные натюрморты с цветами, да еще и умудрялась продавать их желающим, зарегистрировав аккаунт в соцсети.
Пройдя пару уроков, Таня решила, что достаточно освоила технику, и кинулась творить на досуге. Ей нравилось. Можно было сидеть вечерами с кистью, а не наблюдать за активно работающим над усовершенствованием фигуры мужем и находящейся в стремительно текущем пубертате дочерью с ее вечными капризами.
Когда картин накопилось уже неприличное для хранения в доме количество, а все знакомые и коллеги были одарены, и не один раз, вне зависимости от их желания иметь или не иметь Танин пейзаж, она начала изучать, как можно продавать плоды своего труда.
С «Маркетом Мастеров» как-то сразу не задалось. В этой соцсети для продажи товаров ручной работы можно было открыть свой виртуальный магазинчик, там размещать фото картины, делать описание, ставить цену и… И все! Во-первых, бесплатно давали разместить только три картины. Дальше нужно было ежемесячно платить.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
