– Ты знаешь, как того рыжего зовут?

– Которого? – заинтересованно уточнила Светка. – Того, широкоплечего с веснушками? А, это же Влад Редрик. Он ни с кем не знакомится, слишком умный.

– Редрик? – Вера прикинула, как будет звучать ее имя с этой фамилией. «Вера Редрик», – произнесла она про себя, попробовав сочетание «на вкус». Ей понравилось. Девичья фамилия Веры – Кривоколенная. Ну, вы понимаете…

– А что за фамилия такая? Ни разу не слышала. Не русская, что ли? – осторожно уточнила Вера.

– Точно не помню, но что-то вроде немецкой, бабка его из немцев была, мама как-то отцу рассказывала, – авторитетно сообщила Света, чуть привстав на цыпочки, чтобы получше разглядеть этого Влада.

– Отлично! Вот я мужа и нашла, – утвердительно произнесла Вера.

– Ты дура совсем, что ли? – изумилась Светка. – На фига тебе в двадцать-то лет замуж?

– На фига-на фига! – передразнила Вера. – Завидуй молча.

Она тогда развернулась, оставив ошарашенную неожиданной грубостью подругу, и пошла прямиком к суженому. Сама протянула узкую девичью ладонь, многозначительно заглянула в глаза, всматриваясь, не ошиблась ли. Убедившись, что там, на дне этих наполненных всполохами солнечных зайчиков глаз, все спокойно и надежно, сказала:

– Вера. Идем танцевать.

Вот с тех пор они и танцуют. Пусть иногда с переменным успехом, пусть под крики «Гол!», пусть частенько в полном доме мужиков с шарфами на тощих шеях и бутылками пенного в руках, но зато с двумя смекалистыми пацанами (точно в мать пошли) и под аккомпанемент угасающей любви.

Долгое время они жили с родителями Влада. Домик старый, изрядно обветшавший, но зато работа рядом и у него, и у нее. Влад на заводе токарем был, а она – младшим экономистом там же, после колледжа. Звезд с неба не хватали, жили как все, мечтали, на что-то надеялись, как и все их поколение восьмидесятников, которое попало в межсезонье страны. Их родители ожидали одного, получили другое, потом так и не смогли принять случившееся. Детки у Веры и Влада родились тоже не сразу: сначала они чуть на ноги встали, погулять успели, по турнирам с болельщиками поездили – в общем, пожили.

А потом мужа уволили по сокращению штата. Они решили искать работу в Москве и съехать в съемную квартиру, жить отдельно от родителей. Тут-то и начались у них и проблемы, и одновременно радости – все как обычно и все как у всех – хорошее и плохое идут рука об руку.

В Москве они поселились на окраине, работу Влад нашел и даже вышел на нее в сменном графике. Родителей теперь рядом не было, и с детьми приходилось управляться самим. В сад сразу пристроить не смогли, поэтому сидели с ними по очереди, работая в разные смены. В итоге Вера с мужем почти не виделась, а в те редкие дни, когда они оказывались дома вместе, выяснялось, что говорить-то им и не о чем. Да, реально. Влада интересовали только два вопроса: что поесть и успеет ли она приготовить до футбола?

Вера и сама не находила общих тем с Владом. Вопросы детей разруливала самостоятельно, потихоньку начала ремонтировать квартиру, привлекая по возможности мужа. Выглядело это довольно шумно, бурно и нервно.

Каждый раз, когда она, выкроив выходной, собиралась поклеить обои или покрасить что-то на кухне, у Влада намечался очередной матч, и три дня до его начала к мужу было лучше не подходить, иначе, если его команда проиграет, виновата в этом будет Вера. Ну а если выиграет, то и на следующие три дня как минимум Владик выпадал из жизни семьи – нужно было обсудить и перетереть победу и ее особенности с друзьями.

Именно в тот период их жизни и начался ее блог. Она как-то искала в интернете информацию по переделке старого стула и наткнулась на канал одной женщины, где та настолько мастерски превратила полуразвалившийся стул в конфетку и так подробно поделилась всеми нюансами, что Вера вооружилась необходимыми материалами, чтобы не забыть, что и как она делает, и иметь возможность преобразить три других стула из комплекта, доставшегося им от хозяев. Она поставила на стол кружку, на нее облокотила телефон и начала работать и снимать свой, как потом выяснилось, первый выпуск.

На даче было невыносимо скучно.

Неожиданно жаркий июнь тяжелым мороком накрывал СНТ с раннего утра. Сухой воздух стоял не шелохнувшись, обезвоженные цветы из последних сил с надеждой тянулись к небу, моля о прохладе. Старые тополя, высаженные кем-то когда-то для тени, опять распушили свои хлопковые коробочки, усиленно имитируя снег. От вездесущего пуха жара была еще невыносимее. Птицы замерли в гнездах, не в силах летать, лягушки стыдливо прятались в остатках влаги у камышей, медленно переваливаясь с боку на бок, страдая от невозможности петь свои брачные песни.

Таня же просто сидела на террасе, погрузившись целиком в старое кресло-качалку, обняв двумя руками запотевшую чашку с трогательными мелкими ромашками по ободку и небольшим сколом на ручке, внутри которой плавала зеленая мята в окружении спасительного льда, наблюдала за липкой паутиной лени, захватившей ее хрупкий мир.

Дачу Таня любила. Старалась выбираться каждый выходной. Долго и мучительно ехала в пробке по Ярославке, поглядывая в окно, безразлично листая ленту соцсетей в смартфоне или просматривая шортсы в МайТубе, по возможности строча комментарии, высказывая свое мнение и отношение к увиденному.

Боже, сколько лет она себя помнит, столько лет ее ремонтируют, эту бесконечную Ярославку!

Всегда заезжала на небольшой рынок. Фрукты, овощи, что-то для шашлыка – как же мама радовалась всем этим сумочкам и цветным пакетикам! Сразу начинала ворковать, распаковывать, попутно раздавая всем распоряжения.

Теперь же – только этот старый плед да ее любимая чашка…

Еще чуть-чуть – и вот уже въезд в садовое товарищество, покосившиеся ворота, шуршащий гравий под колесами, машина плавно преодолевает застарелые ямы на дороге, покачиваясь, как морской лайнер на волнах.

Сейчас, когда дочь выросла (после двадцати мало кто интересуется дачами), а родители уже покинули ее, Таня ездила сюда одна. Муж никогда не любил дачу, и они проводили выходные отдельно, как, впрочем, и другие дни недели, – взросление дочери совсем отдалило их друг от друга. Не стало общей темы, общение сократилось, и вот она, сорокасемилетняя, почти безработная, точнее, почти не зарабатывающая, «мужняя незамужняя» – в отдельной спальне, на одинокой кровати. Хорошо еще, что квартира от родителей трехкомнатная досталась и было куда съехать.

Таня сидела в старом мамином кресле. Сегодня плед она отбросила, он был неактуален на такой жаре, хотя обычно любила укутаться в колючий мохеровый плед в мрачную красно-черную крупную клетку, привезенный отцом специально для мамы из какой-то очередной командировки в Индию или куда-то еще.

Дачное товарищество – это маленькое государство в государстве. Все друг друга знают десятилетиями, а дачи тут раздавали от предприятия еще во времена Таниных бабушки и дедушки в шестидесятых годах. На этих дачах выросли Танина мама, сама Таня, ее дочь Лада и, вполне вероятно, когда-то вырастут Танины внуки… На этом моменте своих рассуждений Таня вздохнула, лениво потянулась и взяла со стола смартфон. На дачах присутствовал некий междусобойчик. Принято было приветствовать соседей по именам, настороженно оглядывать чужих, делиться излишками кабачков, огурцов и яблок.

Смартфон завибрировал: в Тудаграм пришло уведомление о сообщении от соседки Милы – дочки маминой подруги, с которой Таня дружила с младых лет по необходимости. Обе девочки торчали все лето на даче и, несмотря на приличную разницу в возрасте, были вынуждены дружить и играть вместе, хотя, скорее, Таня приглядывала за Милой, относясь к той поначалу как к большой живой кукле, а потом уже – как к подруге. Восемь лет разницы в детстве – очень много, а сейчас особо и не ощущается. Миле – тридцать девять, Машеньке, ее дочке – шесть. С ними Таня и общалась на даче в этом сезоне, и если бы не новый сосед, то можно было бы умереть от скуки.