Все свое знание о Боге и о том, что к нему относится, мы получаем из проявлений Бога, которые мы называем Его откровением и воспринимаем как опыт действительности. В нашем знании о Боге, человечестве, мире духа, да и обо всей сфере невидимого нет ничего такого, что не было бы дано нам через действие, которое проявляется для нас в виде событий нашей жизни. Но тогда возникает вопрос: как событие и переживание становятся предметом веры? Как перейти от переживания Бога к вере в Него?
В одном из своих наставлений св. Макарий Великий, живший в IV веке, пытается проанализировать тот момент, когда опыт какого-либо действия Бога преобразуется в другой вид опыта – веру. Этот вид уверенности уже не касается того, что можно воспринять, увидеть и испытать непосредственно в данный момент, поскольку само событие уже отошло в прошлое.
Св. Макарий объясняет это так: есть моменты, когда присутствие Бога, реальное и близкое, так переполняет молящегося, что он забывает обо всем – о своем теле, обо всем окружающем, обо всем происходящем, каким бы важным оно ни было. Единственное, что остается, – это даже не человеческое сознание, но осознание переполняющего и всепобеждающего присутствия Бога. Св. Макарий говорит, что даже если бы Бог не думал ни о ком, кроме людей, переживших такой опыт, этого уже было бы достаточно. Это и есть встреча с Богом. Это уже жизнь вечная.
Но потом он говорит, что Бог думает и о тех, кто не достиг такого молитвенного состояния, в котором можно встретить Бога на такой глубине и с такой ошеломительной силой. И Бог отступает, чтобы человек, испытавший столь мощные переживания от встречи, мог побыть наедине с собой. Когда Он отходит, к человеку возвращается осознание своих мыслительных процессов, ощущений, тела, души, обстоятельств повседневной жизни. Но он выходит из этого опыта другим человеком – тем, кто на один миг вне времени испытал ощущение вечности.
Св. Макарий указывает на тот момент, когда мы переходим от действительного переживания встречи с Богом к повседневности жизни, но еще не утратили уверенности в реальности этого переживания. В этот момент мы переходим от опыта непосредственного общения с Богом к опыту веры.
Есть еще один подобный образ. Представьте себе, как по морю плывет лодочка, а в ней сидит человек. Лодка реальна, море тоже реально. Потом случается прилив, лодку прибивает к берегу, и она утыкается в песок. Движение прекращается, но человек еще ощущает колыхание волн, на которых качался мгновение назад. Вот тогда-то пережитый в действительности опыт становится уверенностью в невидимом, которую мы называем верой.
Это определение важно, потому что вера – не то же самое, что доверчивость. Вера – это не просто способность принимать чьи-либо слова как истину без предварительного их рассмотрения или иного основания. Для того чтобы вера была живой, деятельной и личной, она обязательно должна опираться на некий опыт. Говоря о «некоем опыте», я сознательно использую именно эти слова, потому что не всем нам дается такое всепоглощающее переживание встречи с Богом либо в молитве, как описывает св. Макарий, либо иным образом. Очень часто мы лишь касаемся края Его одежды, но и тогда с нами что-то происходит. В Евангелиях рассказывается о женщине, страдавшей кровотечением, которая дотронулась до края одежды Христа и почувствовала, что исцелилась (Мф. 9: 20; Лк. 8: 43–44). Даже такого мимолетного и краткого контакта достаточно, чтобы мы могли обрести некую уверенность.
Такая уверенность в своей вере может быть трех видов или трех степеней благодати. Во-первых, есть вещи, знакомые нам из личного опыта, – наше знание о них столь явно, сильно и несомненно, что мы можем на собственном опыте утверждать их истинность и рассуждать об их следствиях. Взять, к примеру, св. апостола Павла – он направлялся в Дамаск, преследуя христиан, которых считал богохульниками, отвращавшими людей от истинной веры, изложенной в иудейских книгах. По дороге он встретил воскресшего Христа и с того момента не испытывал никаких сомнений в истинности Воскресения, поскольку сам видел воскресшего Христа, а значит, стал свидетелем самого Воскресения. Поэтому в Послании к Галатам он мог написать, что в течение одиннадцати лет не искал встречи ни с кем из апостолов. Они не могли сказать ему ничего такого, чего он сам бы не знал из своего опыта. Среди его современников были люди, которые могли свидетельствовать о служении Христа, и даже, может быть, те, кто знал Его еще до начала служения. Но они ничего не могли добавить к тому решающему событию, которое сделало его последователем Христа. Все, чему он учил о Христе и о спасении, было передано ему в тот момент. Он исповедовал то, что с тех пор исповедовала вся Церковь, – изначальный, основополагающий опыт: Христос воскрес. Значит, все, что из этого следует, истинно.
Но затем личный опыт должен быть сопоставлен с опытом других людей. В опыте людей есть сугубо личные аспекты, а есть те, которые составляют истину Церкви. То, что можно излагать и исповедовать как евангельскую истину, должно быть истиной, которую Бог открывает Церкви, а значит, истиной, общей для всех. У людей, принадлежащих к Церкви, может быть разная глубина личного знания, но одинаковая уверенность в истоках общинной жизни Церкви.
Такое знание о Боге может иметь разные степени и нюансы. Бывают некоторые личные аспекты, и хотя они принадлежат к общему багажу знаний, они одновременно остаются моими, твоими, его или ее. Каждый из нас совершенно уникален, поэтому каждый из нас знает Бога не так, как ближний. И когда в конце времен все творение предстанет в славе, каждый из нас будет мелким камешком в огромной мозаике, потому что дарованные нам Богом особенности и сияние уникальны. В Книге Откровения есть отрывок, где говорится, что в Царстве у каждого будет имя, которое не знает никто, кроме Бога и носителя этого имени (Откр. 2: 17). Это свидетельствует об уникальности человека и о том, что его не знает никто, кроме Бога, и только Бог может открыть ему его подлинную глубинную сущность. Однако Евангелие едино, как и его суть и исповедание, и каким бы личным ни был опыт, он должен вписываться в эту мозаику, не нарушая общей гармонии, звучать, как голос в хоре, который сливается с остальными в один стройный аккорд.
Но в нашей вере много такого, что выражено в Символе веры и в общецерковном опыте общения с Богом, но что пока не познано мною через личный опыт. Тем не менее я могу все это исповедовать. Но как? С одной стороны, потому что это знание входит в общую сокровищницу Церкви – истинной Церкви, к которой я отношусь. Оно принадлежит всем нам, но я могу заявлять от первого лица: «Верую!» – поскольку в моем личном опыте достаточно общего с этим приходом в этой Церкви, чтобы я мог сказать: «Да, я могу доверять свидетельству всей этой группы, ведь я уже убедился в том, что она разделяет некоторое число изначальных убеждений, к которым я пришел через личный опыт и которых придерживаюсь лично я». Я соглашаюсь не потому, что в это верит вся группа, но потому, что я знаю то же, что знает она, пусть и отчасти, и поэтому могу согласиться и разделить жизнь и опыт всей группы в ее полноте.
Это относится, например, к нашему опыту Причастия Тела и Крови Христовых. Мы можем сравнить свой мимолетный опыт, который быстро угасает, с опытом св. Симеона Нового Богослова. Приходя из храма и сидя на дощатой кровати в своей крошечной келье, он писал: «Я смотрю на свои руки, на свои члены и исполняюсь благоговения, потому что эти старческие руки есть руки Бога; оглядывая свою махонькую келью, я вижу, что она шире небес, потому что небеса не способны вместить Бога, а моя келья вмещает Его»[3]. Это не поэзия и не пустые слова. Это описание переживания, к которому мы можем прийти, возрастая в полноту опыта такого человека, как св. Симеон и другие. Может быть, мы не будем обладать всем этим опытом, но у нас есть такой потенциал и мы уже стоим в начале пути. Поэтому мы можем сказать: «Если то, что я об этом знаю, – правда, а то, что знает он, – несомненная истина, то я могу свидетельствовать о его правоте, опираясь на свой ограниченный опыт познания истины».
