Убрал пачку во внутренний карман пальто.

Встал. Выключил лампу. Комнату залила темнота — густая, глухая, пахнущая пылью и побелкой.

Я не выбросил письма. Не порвал. Не сжёг. Ещё нет.

Но и не достал.

Просто стоял в темноте пустой квартиры, в пальто, с пачкой чужих надежд во внутреннем кармане, — и не мог сделать ни одного из двух единственных движений, которые имели смысл: выбросить или спрятать обратно.

Потому что выбросить — означало остаться. А спрятать — означало уехать. И ни к одному из этих решений я не был готов. Инженеры не любят уравнений с тремя неизвестными. Юристы не любят приговоров, которые выносят сами себе.

Утром — поезд. До утра — целая ночь. Целая ночь в пустой квартире, в которой ещё пахнет её духами, и на кухонном столе лежит рисунок с четырьмя палочными фигурками.

Моя семья.

Две буквы, которые не укладывались ни в один из моих конвертов.

Глава 15: Порт Одессы

Одесса пахла иначе.

Не как Энск — с его мёрзлой глиной, выхлопом «Газонов» и привокзальной хлоркой. Не как Москва — с её метрополитеновским сквозняком и казённым паркетом высоких кабинетов. Одесса ударила в лицо солью, йодом, мазутом и чем-то ещё — тяжёлым, портовым, гниловатым, как запах рыбы, которую не успели убрать с причала. Запах был грубый, физический, абсолютно реальный.

Запах границы. Именно так пахнет черта, которую переходят в одну сторону.

Я вышел из такси на площади перед Морским вокзалом в половине девятого утра. Водитель — усатый одессит в кожаной кепке — назвал три рубля за десять минут от вокзала, и я заплатил не торгуясь. Последние советские рубли. Через неделю они будут стоить не больше фантиков. Чемодан в правой руке, путёвка «Интуриста» и загранпаспорт — в левой. Чемодан весил одиннадцать килограммов — я знал точно, потому что взвешивал его ночью на почтовых весах в гостинице «Красная», когда дежурная задремала за стойкой. Одиннадцать кило — это две смены белья, электробритва «Харьков», парадный костюм, пара книг для прикрытия и ничего, что заинтересовало бы таможню.

Всё, что стоило денег, было не в чемодане.

Морвокзал оказался проще, чем я ожидал. Бетонная коробка с колоннадой, пытавшейся изобразить сталинский ампир, но выглядевшей так, будто архитектор капитулировал на третьей колонне. Перед зданием — две милицейские машины и «газик» погранвойск. Стандартный комплект для выпускного вечера советского гражданина, уходящего в капиталистическое плавание.

Документы — во внутреннем кармане пиджака: путёвка «Интуриста», загранпаспорт серии «ОЗ» с фотографией, на которой я выглядел как человек, задержанный за мелкое хулиганство, таможенная декларация. Графа «валютные ценности» — прочерк. Графа «ювелирные изделия» — прочерк. Графа «предметы, подлежащие обязательному декларированию» — тройной прочерк.

Камни лежали в подошвах ботинок — чешских полуботинок «Цебо», которые Ситников переделал за ночь. Полая стелька, тонкий слой свинцовой фольги — на случай, если таможня решит пропустить обувь через рентген, хотя шансы на это были примерно такие же, как шансы Советского Союза выиграть чемпионат мира по капитализму. Три камня. Стартовый капитал на первые шесть месяцев в Мюнхене. Ровно столько, чтобы нанять адвоката, подать на гражданство по крови и продержаться, пока наследство Вайдрица не перейдёт в мои руки через баварский суд.

Чистый расчёт. Закрытие контракта, в котором все пункты согласованы, осталось поставить печать.

Пограничник за стеклом — лет двадцати пяти, с капитанскими звёздочками — посмотрел на паспорт, потом на меня, потом снова на паспорт. Я знал эту пляску взглядов. Сам проделывал её тысячу раз, только с другой стороны стекла.

— Цель поездки?

— Круиз. Путёвка «Интуриста», маршрут «Одесса — Пирей — Неаполь — Марсель — Барселона — Одесса».

— Кем работаете?

— Следователь МВД.

Он посмотрел чуть дольше, чем требовалось. Следователь МВД на круизном лайнере — не самый типичный пассажир. Обычно такие путёвки доставались партфункционерам среднего звена и передовикам производства, которым посчастливилось перевыполнить план в нужный квартал.

Но где-то в системе, невидимая для этого капитана, стояла пометка, которую оставил человек с Огарёва, шесть. Пометка, означавшая: пропустить, не задерживать, вопросов не задавать.

Щелоков платил долги аккуратно.

— Счастливого плавания.

Таможенный досмотр занял четырнадцать минут. Чемодан открыли, прощупали подкладку, проверили корешки книг — Драйзер, «Финансист», и Чехов для отвода глаз. Декларацию сверили с содержимым. Сходилось — потому что сходиться было нечему. Пустой чемодан с пустой декларацией. Таможенник поставил штамп и потерял ко мне интерес.

Ботинки никто не трогал. Я прошёл мимо последнего стола, где лысоватый инспектор в очках сверял списки, получил обратно паспорт с проходным штампом и вышел в длинный бетонный коридор, который вёл к причалу. Коридор пах краской и морем. Стены — голые, серые, без единого плаката. Будто государство считало, что плакат «Счастливого пути, советский турист!» — это уже слишком.

Я вышел на пирс — и остановился.

Лайнер стоял у причальной стенки, как огромное белое здание, которое кто-то по ошибке спустил на воду. «Шота Руставели» — двести пятнадцать метров, шестнадцать тысяч тонн, построен в Висмаре, ГДР. Белый корпус, тёмно-синяя ватерлиния, чёрная труба с красной полосой. Он был такой громадный, что казался неподвижным — не корабль, а кусок другого берега, к которому нужно перейти по трапу.

Трап — длинный, крутой, с перилами из нержавеющей стали и резиновыми ступенями — шёл от причала вверх под углом, который заставлял задирать голову. Не на палубу поднимаешься. На другой уровень существования.

Процессуально сделка закрыта. Паспорт получен. Граница пройдена. Система зафиксировала отказ от претензий. Я свободен — юридически, фактически, физически. Впервые за два с половиной года в этом теле.

Оставалось подняться.

Я сделал шаг к трапу — и увидел их.

* * *

Они стояли на открытой галерее Морвокзала — на втором ярусе, за бетонным ограждением смотровой площадки. Именно туда пускали провожающих: не на пирс, не к трапу, не на причальную стенку — а на террасу с видом на море и корабли, отделённую от пограничной зоны тремя рядами заграждений и автоматчиком на каждом углу. Между нами была не просто дистанция — между нами была государственная граница.

Метров семьдесят. Может, восемьдесят. С причала, задрав голову, я видел их как фигурки на балконе — маленькие, но отчётливые на фоне серого бетона и апрельского неба.

Их было пятеро.

Клара — в тёмном платке, который она надевала по особым случаям. Я видел этот платок дважды: на похоронах соседки в Сосновке и когда Марта пошла в школу. Третий раз. Она стояла прямо, без суеты, с тем выражением, которое бывает у женщин, привыкших провожать. Она ведь провожала мужа — настоящего, первого, — и он не вернулся. Теперь брата. И тоже знала.

Рядом — Марта. Я не сразу узнал. Косичек не было — подстриглась коротко, неровно, как стригут в районных парикмахерских за тридцать копеек. Выросла. Или мне казалось. В детях всё меняется быстро — отвернёшься на месяц, и перед тобой другой человек. Она держала Клару за руку и смотрела на лайнер снизу вверх — с тем восторгом, с каким дети смотрят на вещи, которые больше их в сто раз.

Скворцов — чуть поодаль, в штатском, в сером пиджаке, который сидел на нём, как седло на корове. Руки в карманах. Если он приехал в Одессу — а это двое суток поездом, плюс отгул за свой счёт, — значит, всё серьёзно. Скворцов не делал жестов. Скворцов делал поступки.

Журбина — позади всех, как человек, не уверенный, что имеет право стоять в первом ряду. Сонные глаза. Сумочка через плечо. Полтора года рядом — протоколы, папки, молчаливое исполнение. Ни разу не спросила «зачем». Приехала в Одессу провожать начальника. Я даже не помнил, говорил ли ей когда-нибудь «спасибо».