Пиво по пятницам. Один.

Вот кем я стану. Не через десять лет — сейчас. В ту секунду, когда сойду с трапа в Пирее и не вернусь к контрольному времени. Свободный, обеспеченный, юридически безупречный гражданин ФРГ Альберт Вайдриц. Наследник, вступивший в права. Имущество получено, дело закрыто.

И ни одного человека, которому есть дело, жив ты или нет.

Нет — это неправда. Именно поэтому меня и выворачивало. Потому что такие люди были. Стояли в списке, которому не полагалось существовать: Алина, Клара, Марта, Скворцов, Мамонтов. Даже Журбина — с её сонными глазами и железной памятью.

Я привык называть это «полезными контактами». Полтора года пользовался ими как инструментами, как наёмной рабочей силой в операции под названием «Чапыра выбирается из этой дыры». Каждому отводилась функция. Шафиров — крыша. Мамонтов — силовой ресурс. Скворцов — оперативная поддержка. Алина — легитимация. Клара — тыл.

Функции. Красивое, удобное слово. Им можно объяснить всё и не объяснить ничего.

Функцией Алины было сидеть на жёстком стуле в допросной КГБ и молчать? Функцией Клары — кормить меня супом в пять утра, говорить, что я стал настоящим, и передавать конверты с мюнхенскими штемпелями, не задавая вопросов? Функцией Марты — рисовать одноглазого кота и подписывать «Моя семья»?

Клара. Я вернулся к ней мыслями — и не смог отвернуться.

Она передала настоящему Альберту этот пакет. Откуда — неизвестно. Через кого — неизвестно. Женщина, которая работает на почте в посёлке, растит племянницу одна и варит борщ из того, что есть, — каким-то непостижимым образом протянула ниточку от баварского нотариуса до кухни в Сосновке. Мимо перлюстраторов. Мимо первых отделов. Мимо всевидящего ока Комитета, которое читает каждое письмо с иностранными марками. И не просто протянула — а ни разу за все годы не проговорилась, не намекнула, не попросила объяснить, что в конвертах.

Неосновательное обогащение — статья четыреста семьдесят третья ГК РСФСР. Лицо, которое без установленных законом оснований приобрело имущество за счёт другого лица, обязано возвратить неосновательно полученное. Клара не знала этой статьи. Она вообще ничего не знала про мои юридические аналогии. Она просто сделала — и молчала. Как молчат люди, которые дают и не считают.

А я собирался принять подарок и исчезнуть. Сесть на лайнер и раствориться. Без записки, без объяснения, без «спасибо». Без возврата. Как вор, выносящий добро из дома, который его приютил.

Я прикурил. Спичка чиркнула громко в пустой комнате — и звук улетел вверх, к потолку, отразился и вернулся. Эхо. В обставленной квартире эха не бывает.

Дым повис в неподвижном воздухе. Пепел упал на стол — рядом с мюнхенским адресом.

Знаешь, Вайдриц-старший, у нас с тобой одна проблема. Мы оба — трусы. Ты испугался ехать за женщиной в сорок девятом и прожил жизнь один. Я боюсь остаться — и собираюсь повторить твой фокус.

Разница в деталях: ты потерял одного человека. Я потеряю шестерых. Но формула та же. Инженеры не любят уравнений с тремя неизвестными. Юристы не любят обязательств без срока давности.

Ещё одна разница: тебе никто не подавал билет на блюдечке. Ты просто не поехал. А мне подала — родная сестра, собственными руками, на той самой кухне, где пахнет берёзовыми дровами и кот Партизан ворует картошку сквозь закрытую дверь. И я собираюсь принять подарок и уйти.

Я затушил сигарету о край стола. Прожжённое пятно на казённом лаке — ещё одна метка, которую я оставлю после себя в этой квартире. Царапина, ожог, четыре дырки от дюбелей. Полная опись следов пребывания гражданина Чапыры. Негусто.

* * *

Двадцать три часа. Последний вечер в Энске. Завтра — поезд до Одессы. Через три дня — трап лайнера. Через неделю — Пирей.

Я собирал письма обратно в стопку — аккуратно, конверт к конверту, как учили на юрфаке: материалы дела подшиваются в хронологическом порядке, каждый лист — в свою рубашку.

Из третьего конверта выскользнула фотография.

Маленькая, шесть на девять, с обрезанными ножницами краями — как делали в любом советском фотоателье. Чёрно-белая. Я точно помнил, что не клал её сюда. Или — клал? Машинально, в какой-то момент, когда перебирал документы и прятал их от всех — от Алины, от Скворцова, от самого себя?

Не важно.

На фотографии — ЗАГС. Районный, на улице Куйбышева, второй этаж, комната с фикусом и портретом Ленина на стене. Я в костюме — том самом, сером, единственном приличном, который Клара перешивала за ночь. Рядом — Алина.

Опять Клара. Костюм перешивала она. Конверты передала она. Суп варила она. Марту растила она. Присутствие сестры прошивало мою жизнь, как нить прошивает ткань — невидимая, пока не начнёшь тянуть. Стоит потянуть — и всё расползётся.

Но я смотрел не на костюм. Я смотрел на Алину.

Она смотрела в объектив.

Не в камеру — в объектив. Есть разница. Люди, которые позируют, смотрят в камеру: улыбаются, поправляют волосы, принимают выражение лица, подходящее случаю. Алина не позировала. Она смотрела сквозь линзу — так, будто за ней стояло будущее, и она пыталась его разглядеть.

Лицо — открытое. Без защиты, без второго дна, без того рентгеновского прищура, к которому я привык за последний год. Молодая женщина — двадцать три года, боже мой, двадцать три — которая верит в то, что происходит. Верит, что мужчина рядом с ней — настоящий. Что он не врёт. Что завтра будет похоже на сегодня.

Она ошибалась. По всем пунктам.

Я не был настоящим. Я был попаданцем, мошенником, чужаком в чужом теле, который использовал её как легенду прикрытия. Женился для статуса. Выбрал дочь прокурора — осознанно, расчётливо, как выбирают юрисдикцию для регистрации фирмы: удобно, выгодно, минимум рисков.

Вот только расчёт дал сбой. Где-то на полпути — между первой ночью в новой квартире и тем утром, когда она принесла мне чай в кровать и сказала «ты разговариваешь во сне по-немецки, но я никому не скажу» — где-то там произошло короткое замыкание, которого не было в бизнес-плане.

Она стала не функцией. Она стала тем, чем не должна была становиться.

Я смотрел на фотографию. Лампа гудела — старая, настольная, с треснувшим плафоном. Ветер из форточки шевелил край банковской выписки. В тишине пустой квартиры было слышно, как дышит дом: трубы, стены, чей-то кашель наверху.

Алина на снимке смотрела мне в глаза. Без упрёка, без вопроса. Просто — смотрела. С тем выражением, которое бывает у людей, когда они верят. По-настоящему, без всякого двойного дна. Без пунктов и подпунктов. Без срока давности.

Я попытался выстроить аргумент. Любой. «Это эмоции. Эмоции — ненадёжный свидетель. В суде они ничего не стоят». Или: «Через год она забудет. Молодая, красивая, дочь прокурора — найдёт другого. Получше». Или: «Ты ей не муж. Ты — арендатор чужого тела. Когда-нибудь она это поймёт и будет благодарна, что ты ушёл».

Аргументы выстраивались. Логичные, стройные, процессуально безупречные.

И рассыпались. Один за другим — как карточные домики на сквозняке.

Потому что с фотографии смотрела женщина, которая не подавала иска. Которой никто ничего не обещал. Которая выбрала сама — без контракта, без гарантий, без единой зацепки, кроме дурацкой веры в то, что человек рядом с ней — стоит того.

А я собирался доказать ей, что нет.

* * *

Я долго сидел. Не знаю сколько — часы уехали к Кларе вместе с настенными. Лампа гудела. Ветер стих. За стеной сосед выключил телевизор — программа «Время» закончилась, значит, около половины десятого. Или позже.

Судебное заседание в моей голове зашло в тупик. Обвинение — уезжай, это единственный разумный ход — не смогло предъявить ни одного довода, который перевесил бы маленькую чёрно-белую фотографию шесть на девять.

Защита молчала. Ей нечего было говорить. Она просто положила на стол вещдок — и ждала.

Я сложил письма. Все три конверта — нотариальный, банковский, личный. Вложил между страницами фотографию. Аккуратно, чтобы не помять.