Я встала, поправила юбку и вышла из кабинета как ни в чём не бывало.

Весь оставшийся день я видела, как Дмитрий вернулся, сел в кресло и на секунду замер. Он провёл рукой по сиденью, нахмурился, но ничего не сказал. Я сидела за своим столом и чувствовала, как пробка давит особенно сильно, а моя пизда снова течёт при мысли о том, что он сейчас сидит на моих соках.

Я уже не просто выполняла задания.

Я наслаждалась тем, как разрушаю свою репутацию на глазах у людей, которые меня когда-то уважали.

День 8.

Ты заставил меня во время большого совещания незаметно тереть себя пальцами по киске. Я сидела рядом с директором и двумя коллегами-мужчинами, пробка давила, пальцы работали под юбкой. Я едва сдерживала стоны. Один из коллег несколько раз посмотрел на меня странно.

День 9.

Ты снова написал утром:

«Сегодня ты пойдёшь в мужской туалет во время обеда.

Зайдёшь в дальнюю кабинку. Вынешь пробку.

Тщательно оближешь её языком — всю, до самого основания.

При этом запишешь длинное голосовое, где подробно расскажешь, какая ты грязная офисная кукла, как сильно хочешь, чтобы тебя использовали все мужчины в офисе, и как мечтаешь, чтобы тебя оттрахали в жопу прямо на рабочем месте. Потом вставишь пробку обратно и вернёшься за стол. Не вытирайся.»

Я прочитала и почувствовала, как внутри всё сжалось от стыда и возбуждения.

В обед я пошла в мужской туалет. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Я зашла в дальнюю кабинку, закрылась, встала на колени на грязный кафель и медленно вынула пробку. Она была тёплой, скользкой от моих соков. Я поднесла её к лицу, раскрыла рот и начала облизывать — медленно, тщательно, языком по всей длине, по широкой части, по основанию. Вкус был солоновато-кислым, мой собственный. Я чувствовала себя последней мразью.

Одновременно я записывала голосовое. Голос дрожал, но я говорила громко и чётко:

«Я… кукла… я стою на коленях в мужском туалете на работе и облизываю пробку, которую носила весь день в своей девственной жопе… Я грязная офисная шлюха… Я теку уже девятый день подряд… Я хочу, чтобы меня использовали все мужчины в этом офисе… Чтобы каждый из них поставил меня раком на своём столе и выебал в эту растянутую пробкой дыру… Я хочу, чтобы меня трахали в жопу прямо во время рабочего дня… Я больше не человек… Я просто текущая дырка для всех…»

Я облизывала пробку до блеска, пока не почувствовала, что она чистая. Потом снова медленно, с болью и стоном, вставила её обратно. Пробка вошла легче, чем в первый раз, но всё равно растянула меня так, что я тихо заскулила.

Я вышла из туалета с мокрыми бёдрами и красным лицом. В коридоре мне встретился Максим — тот самый парень, чью еду я пачкала несколько дней назад. Он улыбнулся и сказал: «Привет, Кира, ты в порядке? Лицо красное». Я только кивнула и прошла мимо, чувствуя, как пробка давит внутри при каждом шаге.

Весь оставшийся день я сидела за столом и думала только об одном: я только что облизывала свою собственную жопу в мужском туалете на работе. И мне было от этого так хорошо, что я едва сдерживалась, чтобы не кончить прямо на стуле.

День 10.

К десятому дню я уже была на грани.

Я сидела за своим столом, когда ко мне подошёл директор. Он закрыл дверь кабинета и очень тихо, но твёрдо сказал:

«Кира… что с тобой происходит последние дни? Ты всегда была лучшей. А сейчас… ты ходишь как в трансе. Коллеги шепчутся. Я нашёл твои трусики в ящике стола. Я слышал, как ты говорила что-то странное в туалете. И сегодня… я видел, как ты что-то делала под столом на совещании. Что происходит?»

Я подняла на него глаза. Пробка внутри меня давила особенно сильно — большая, тяжёлая, чужая. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно стекает капля.

Я не испугалась.

Я медленно встала, обошла стол, опустилась на колени прямо перед ним и тихо, но очень ясно сказала:

«Я больше не Кира. Я вам уже говорила. Я кукла. Я выполняю приказы своего Господина. Если хотите — можете воспользоваться мной прямо сейчас. Я не буду сопротивляться. Я уже не человек. Я просто вещь».

Директор долго смотрел на меня сверху вниз. В его глазах была смесь шока, отвращения и… чего-то ещё, тёмного и голодного.

Я улыбнулась — жалко, покорно, счастливо.

И в этот момент я поняла: карьера мертва.

Жизнь прежней Киры мертва.

К концу этого периода я почти перестала делить происходящее на допустимое и недопустимое. Я делила его иначе: это сохраняет связь с тобой или рискует её оборвать. Такой сдвиг страшнее любой отдельной сцены, потому что он меняет саму систему координат. Карьера, уважение коллег, остатки стыда — всё это не исчезло мгновенно, но потеряло прежний вес.

Именно тогда я впервые почувствовала то, что потом станет постоянным фоном: облегчение от разрушения собственной репутации. Пока меня считали собранной и достойной, мне нужно было поддерживать этот фасад. Когда он начал трещать, вместе с ним ушла и часть внутреннего напряжения. Это был один из самых тёмных и самых честных уроков той стадии.

После режима не осталось пространства для полумер. Я больше не хотела отдельных эпизодов, тайных переписок и временных уступок. Если уж я соглашалась исчезать, то мне было нужно исчезнуть до конца — так, чтобы не оставалось комнаты, в которой старая жизнь продолжалась бы хотя бы символически.

Важный перелом заключался в том, что теперь инициатива впервые по-настоящему исходила от меня. Раньше я всё время могла утешать себя мыслью, что меня ведут, подталкивают, склоняют, проверяют. Здесь это перестало работать. Я сама попросила о полном оформлении новой реальности. И именно поэтому принятие оказалось таким глубоким: у меня больше не было возможности свалить происходящее только на тебя.

Увольнение, отказ от привычного быта, переезд — всё это выглядело снаружи как разрушение. Внутри же ощущалось как радикальное упрощение. Уходит слишком многое, но вместе с этим уходит и необходимость одновременно жить в двух несовместимых мирах.

В тот вечер, когда я вернулась домой после разговора с директором, я встала на колени посреди комнаты, даже не сняв туфли. Пробка давила так сильно, что я едва могла нормально сидеть. Я открыла чат и написала тебе длинное сообщение — впервые не по команде, а сама.

«Господин…

Я больше не могу притворяться.

Я не хочу быть Кирой.

Я не хочу быть человеком.

Я хочу быть только твоей. Полностью. Без остатка.

Я готова на всё.

Я сама прошу тебя взять меня.

Я уволюсь. Я перееду к тебе. Я сделаю всё, что ты скажешь.

Только верни мне ощущение, что я твоя.

Пожалуйста…»

Ты ответил не сразу. Я сидела на коленях и ждала, дрожа всем телом. Когда пришло сообщение, я чуть не кончила от одного вида уведомления.

Ты: «Ты наконец-то начала понимать. Хорошо.

Завтра ты увольняешься. Пишешь заявление и отправляешь его прямо из моего кабинета.

А потом собираешь вещи и переезжаешь ко мне. Навсегда.

Ты будешь жить по моим правилам 24/7.

Без выходных. Без права на “нет”.

Ты готова?»

Я не раздумывала ни секунды.

Я: «Да, Господин.

Я готова.

Я сама хочу этого.

Я сама прошу тебя сломать меня до конца.»

На следующий день я пришла на работу в последний раз.

Я написала заявление об увольнении по собственному желанию. Руки не дрожали. Я отнесла его директору и спокойно положила на стол. Он посмотрел на меня долгим взглядом и спросил:

— Кира… ты уверена? Ты была одной из лучших.

Я улыбнулась — спокойно, покорно, почти счастливо.

— Я уже не Кира. Я кукла. И мне больше не нужно быть лучшей.

Он не стал меня останавливать.

Вечером того же дня я собрала только самое необходимое: немного одежды, документы, зубную щётку. Я знала, что большая часть вещей мне уже не понадобится. Я приехала к тебе с одним небольшим чемоданом.