Ты жарил их медленно, переворачивая. Получилось шесть красивых, ровных блинчиков.

Когда они были готовы, ты положил их на тарелку и поставил передо мной на пол.

— Ешь.

Я опустила лицо в тарелку и начала есть. Блинчики были тёплыми, чуть сладкими, с лёгким, едва уловимым привкусом моего тела. Я ела их жадно, языком собирая крошки с пола.

Ты смотрел на меня и улыбался.

— А теперь самое вкусное, — сказал ты и встал надо мной.

Ты дрочил себе прямо над тарелкой. Я смотрела вверх, открыв рот. Когда ты кончил, густые, горячие струи спермы упали на блинчики, которые я ещё не доела. Ты тщательно размазал сперму по последнему блинчику.

— Доешь.

Я съела всё. До последней крошки. До последней капли твоей спермы.

Когда тарелка была чистой, я подняла глаза и тихо сказала:

— Спасибо, Господин… спасибо, что накормил свою куклу из моей собственной жопы.

Ты погладил меня по голове.

— Хорошая кукла. Завтра повторим. Только добавим больше яиц.

После этого я уже не думала о доме как о пространстве, где можно когда-нибудь снова жить по-человечески. Ты подчинил не отдельный ритуал, а саму архитектуру быта. А когда переписан быт, история заходит особенно далеко: потому что человек держится не только на больших идеях, но и на маленьких, повторяющихся ежедневных смыслах.

Страшнее всего было заметить, как быстро даже такие вещи начинают казаться продолжением общего порядка. Не исключением, не чудовищным отклонением, а просто ещё одной его гранью. Именно так рутина съедает остатки ужаса.

Пока всё происходило только между нами, во мне ещё жила слабая, почти смешная иллюзия, что моя новая форма существования всё же интимна. Что у неё есть закрытая дверь, внутренний круг, некая мрачная, но исключительная связь. Ты разрушил это одним жестом: решил показать меня другим.

Страх свидетелей отличается от страха боли или приказа. Свидетели превращают частную правду в социальный факт. Пока тебя унижают наедине, всегда остаётся призрачная возможность сказать себе, что это можно переписать, забыть, назвать внутренней аномалией. Когда в комнате появляются другие люди, эта возможность исчезает.

Я заранее чувствовала и ужас, и странную тягу к этому. Мне было важно не только то, как ты меня видишь, но и то, как мир мог бы подтвердить твою версию меня. Это один из самых неприятных моих выводов в книге: зависимость со временем хочет не скрытности, а внешнего подтверждения.

Ты решил, что пришло время показать меня другим.

Не как девушку. Не как человека.

А как вещь.

Однажды вечером ты сказал мне просто и буднично, пока я стояла на коленях у твоих ног:

— Завтра ко мне придут друзья. Трое.

Ты будешь обслуживать всех. Без вопросов. Без права отказать.

Ты — мебель, писсуар, пепельница и дырка для всех, кому я разрешу.

Поняла?

Я кивнула, прижавшись лбом к твоему ботинку.

— Да, Господин.

На следующий день ты заставил меня подготовиться особенно тщательно. Я вымыла весь дом языком, вставила самую большую пробку, которую уже могла принять, и встала у двери на колени, широко раздвинув ноги, руки за головой, взгляд в пол.

Когда раздался звонок, я даже не вздрогнула.

Ты открыл дверь. Зашли трое мужчин. Я не поднимала глаз, но слышала их голоса — спокойные, уверенные, с лёгким удивлением в интонациях.

— Это она? — спросил один.

— Это моя кукла, — ответил ты. — Сегодня она принадлежит всем.

Они прошли в гостиную. Ты щёлкнул пальцами, и я поползла за ними на четвереньках.

Первым делом ты использовал меня как живой столик. Я встала раком посреди комнаты, спина ровная. На мою спину поставили бутылки с пивом, пепельницу и тарелку с закусками. Я стояла неподвижно, чувствуя, как пробка давит внутри при каждом их движении. Они разговаривали, смеялись, курили, стряхивая пепел мне на спину. Иногда кто-то проводил рукой по моей попке, щипал за соски с кольцами или просто хлопал по ягодицам.

Через час ты сказал:

— Писсуар.

Я сразу поползла к первому из них, открыла рот и прижалась губами. Он расстегнул ширинку и спокойно помочился мне в рот. Я глотала, не проливая ни капли. Потом второй. Потом третий. Каждый раз я тихо благодарила: «Спасибо, что используете меня как писсуар».

Потом началось настоящее.

Ты привязал меня к специальной скамье, которую заранее подготовил. Я лежала на спине, ноги высоко подняты и широко разведены, голова свешена вниз. Пробку ты вынул и оставил анус открытым.

— Кто первый? — спросил ты.

Они не стеснялись. Один за другим они использовали меня. Сначала в рот — грубо, глубоко, до слёз. Потом в пизду. Потом в уже хорошо растянутую жопу. Они меняли отверстия, не спрашивая разрешения. Я лежала и принимала всё. Я чувствовала, как они кончают внутрь меня, как сперма стекает по бёдрам, как они вытирают члены о моё лицо.

В какой-то момент я потеряла счёт. Я просто была дырой. Мокрой, текущей, используемой. Я слышала их смех, их комментарии:

— Смотри, как она течёт.

— Реально кукла. Ни одного «нет».

— А жопа-то уже совсем разъёбанная.

Я кончала от этих слов. Тихо, без разрешения, просто от осознания того, насколько я низко пала.

Когда они устали, ты заставил меня встать на колени посреди комнаты и вылизать всё, что вытекло на пол. Я лизала сперму, смешанную с моей слюной и соками, с пола, пока не осталось ни одной капли.

Потом ты разрешил им использовать меня как пепельницу. Я стояла на коленях с открытым ртом, пока они по очереди тушили окурки о мой язык.

Когда все ушли, ты сел в кресло и посмотрел на меня.

Я стояла на коленях перед тобой — вся в сперме, в слюнях, в пепле, с красными коленями, с растянутыми дырами, с заплаканным лицом.

Ты улыбнулся и сказал:

— Хорошая кукла.

Я поползла к тебе, прижалась лицом к твоему ботинку и прошептала:

— Спасибо, Господин… спасибо, что показал меня другим… спасибо, что сделал меня общей вещью…

После этого вечера я поняла ещё одну вещь: быть «общей» не означает перестать принадлежать хозяину. Наоборот. Именно тот, кто распоряжается, кому и как тебя показать, становится центром системы ещё сильнее. Даже разделённая между несколькими взглядами, я оставалась твоей именно потому, что это ты открыл дверь.

Когда гости ушли и в доме снова стало тихо, тишина ощущалась почти хуже самой сцены. Она не возвращала меня мне. Она только подтверждала, что сделанного уже не убрать обратно внутрь. Мир теперь тоже знал обо мне что-то, чего прежняя Кира никогда бы не выдержала.

С ролями произошло то же, что и со всем остальным: сначала они выглядели как крайний жанровый приём, а потом оказались инструментом стирания личности. Роль эффективна не потому, что она смешна или ярка. Она эффективна потому, что заставляет человека на время отказаться от языка, осанки, привычки отвечать, самой формы присутствия в мире.

В начале мне ещё хотелось думать, что это именно игра: сегодня одно, завтра другое, послезавтра всё кончится. Но ты использовал роли иначе. Они не украшали систему, а расчленяли её на всё более точные формы. Одна роль отнимала речь, другая — человеческую вертикаль, третья — остатки достоинства, четвёртая — саму идею внутреннего «я», которое якобы остаётся нетронутым под маской.

Чем дольше это длилось, тем заметнее становилось, что переодевание происходит не снаружи, а внутри. Мне всё меньше требовалось воображать себя кем-то и всё легче было просто выполнять форму, заданную на день. Когда такое происходит, роль перестаёт быть игрой и становится грамматикой жизни.

Ты никогда не играл со мной в «обычные» ролевые игры.

Ты играл в то, чтобы окончательно стереть меня.

Однажды вечером ты просто сказал:

— С сегодняшнего дня мы начинаем играть.

Ты будешь кем я скажу.