– Каролина, неужели тебе не хочется заняться каким-нибудь настоящим делом?

– Я мечтаю об этом постоянно! Размышляю о том, зачем пришла в этот мир. Мне не терпится найти дело, которому я смогу отдаться.

– Разве человек может быть счастлив одним трудом?

– Нет, но он причиняет нам массу страданий, которые помогают забыть о боли, терзающей сердце. Кроме того, успешный труд сам по себе награда, в то время как бессмысленное одинокое существование совершенно безотрадно.

– Говорят, тяжкий труд и ученые занятия делают женщину грубой и мужеподобной.

– Какая разница, красивы ли незамужние и те, кому не суждено выйти замуж никогда, есть ли у них вкус или нет? Вполне достаточно, если они выглядят прилично и одеваются аккуратно. Самое большее, чего можно требовать от старых дев, – не оскорблять взглядов мужчин, мимо которых они проходят на улице. Что же до их мрачности и затрапезного вида, то это никого не касается!

– Каролина, ты так рьяно их защищаешь, будто сама собираешься стать старой девой!

– Не исключено. Такова моя судьба. Я никогда не выйду ни за Мэлоуна, ни за Сайкса, а больше мне никто и не предложит!

Повисла долгая пауза. Ее нарушила Шерли, вновь произнеся имя того, кем была, казалось, буквально околдована.

– Лина… Кстати, Мур ведь называл тебя Линой?

– Да. На его родине это уменьшительное от Каролины.

– Так вот, Лина, ты помнишь, как я однажды заметила, что с одной стороны твои локоны короче, чем с другой, и ты сказала, что виноват в этом Роберт, срезавший у тебя прядь волос?

– Да.

– Если уж он к тебе совершенно равнодушен, как ты утверждаешь, зачем ему твоя прядка?

– Ну, не знаю… точнее, я сама виновата. Подобная чепуха в моем духе. Однажды он собрался надолго уехать в Лондон, и накануне отъезда я нашла в шкатулке для рукоделия его сестры прядь черных волос – короткий завиток. Гортензия объяснила, что это локон ее брата, на память. Роберт сидел возле стола. Я посмотрела на его густые волосы, вьющиеся на висках, и подумала, что от него не убудет. Мне захотелось иметь его локон, и я попросила. Он согласился при условии, что тоже получит прядь моих волос. Его подарок я храню, но сомневаюсь, что Роберт сохранил мой… Глупость, конечно, совершенная под влиянием порыва, о которой и вспоминать-то неприятно, – подобные моменты для чувства собственного достоинства как острый нож: сидишь потом в одиночестве и сама себе удивляешься.

– Каролина!

– Я отчасти считаю себя дурочкой, Шерли, и презираю за слабость! Впрочем, как я уже говорила, исповедоваться тебе я вовсе не собираюсь, потому что ответить тем же ты не сможешь – слабость тебе несвойственна. Как пристально ты на меня смотришь! Отведи в сторону этот ясный, тяжелый, зоркий взгляд – не мучай меня!

– Любопытная ты личность, Каролина: конечно, слабая, только вовсе не в том смысле, какой вкладываешь в него ты! Войдите, – ответила Шерли на стук в дверь.

Она стояла возле дверей, а Каролина находилась в противоположном конце комнаты. Мисс Килдар взяла записку, переданную ей со словами: «От мистера Мура, мэм».

– Несите свечи, – распорядилась она.

Каролина замерла в ожидании.

– Это по делу, – сказала мисс Килдар, однако не стала ни открывать, ни читать письмо при подруге.

Служанка объявила о приходе Фанни, и племянница священника отправилась домой.

Глава 13. Общение продолжается

Шерли была склонна к легкой праздности. Иногда ей нравилось отдыхать и не делать совершенно ничего; в подобные моменты собственные мысли, сам факт своего существования, мир вокруг и небеса над головой наполняли ее таким безграничным счастьем, что она бы и пальцем не пошевелила, чтобы усилить эту радость. Часто, проведя утро в делах, весь день напролет она могла проваляться на травке под сенью деревьев, никуда не спеша. Для общения ей вполне хватало Каролины, если та не была занята; лучшим зрелищем для нее являлось синее небо и плывущие по нему облачка; лучшими звуками – жужжание пчелы и шелест листвы; лучшими книгами в эти часы для нее становилась поблекшая летопись памяти или же тайные страницы предвидения, на которые падал лучезарный свет юных глаз и которые отражались в игравшей на губах загадочной улыбке. Судьба всегда благоволила к счастливой мечтательнице и обещала порадовать ее еще не раз. Прошлое Шерли светилось приятными моментами, будущее расцветало радужными надеждами.

Однажды, когда Шерли пролежала на траве слишком долго, Каролина склонилась над ней, чтобы разбудить, и увидела на щеках мокрые дорожки; прекрасные глаза ее влажно поблескивали.

– Шерли, отчего ты плачешь? – воскликнула она, невольно выделив слово «ты».

Мисс Килдар улыбнулась и повернула изящную головку к подруге.

– Мне иногда нравится поплакать, – призналась она. – Сердце переполняют и печаль, и радость. Почему бы и тебе, милое и несчастное дитя, не поплакать со мной вместе? Мои слезы – от восторга, и скоро высохнут без следа; твои же слезы отдают горечью.

– Почему горечью?

– Ты бедная, одинокая птичка!

– А разве ты тоже не одинока, Шерли?

– Только не сердцем!

– И кто же свил там гнездышко?

Шерли лишь беззаботно рассмеялась и проворно вскочила.

– Мне снился чудесный сон, – промолвила она, – чудесный, но несбыточный!

Мисс Хелстоун уже избавилась от иллюзий: на будущее она смотрела мрачно и считала, что знает наверняка, какая судьба ожидает ее и к какому исходу стремятся некоторые ее знакомые. И все же прежние привычки и воспоминания прошлого порой давали о себе знать, поэтому она до сих пор прогуливалась вечерами по окрестностям и сидела под старым боярышником на склоне лощины.

Вечером того дня, когда Шерли получила записку от Мура, Каролина находилась на своем боевом посту, надеясь увидеть знакомый «маяк», но тщетно: свет в конторе не горел. Она ждала, пока на небе не зажглись звезды, оповещая о позднем часе. Проходя мимо Филдхеда на обратном пути, Каролина замерла, пораженная красотой парка при лунном свете. Кедр на лужайке и старинный особняк возвышались под ночным небом, залитые перламутровым сиянием, вокруг них сгущалась мягкая коричневая тьма, позади дома вставали темно-зеленые тени переплетенных ветвями дубов. Широкая дорожка белела и чуть мерцала, словно некое заклинание обратило суровый гранит в искрящийся паросский фарфор, и на серебристом фоне чернели тени, отбрасываемые двумя безмолвными и неподвижными человеческими фигурами. Вскоре они двинулись с места и тихо заговорили. За ними пристально наблюдала Каролина, укрывшаяся за стволом кедра. «Видимо, миссис Прайер и Шерли…»

Конечно, это Шерли. У кого еще такой стройный и грациозный силуэт, кто еще двигается так горделиво? У кого еще может быть такое выражение лица – беззаботное и мечтательное, задумчивое и радостное, насмешливое и нежное? Ничуть не боясь росы, она вышла с непокрытой головой – локоны обрамляют шею и свободно падают на плечи. Из-под палантина, небрежно укрывающего грудь, сверкает золотое ожерелье, на белоснежной руке поблескивает крупный драгоценный камень. Да, это Шерли! Тогда ее сопровождает, несомненно, миссис Прайер? Да, если только миссис Прайер выросла до шести футов и сменила скромный вдовий наряд на мужское платье. Рядом с мисс Килдар вышагивает мужчина – высокий, молодой, статный. Это ее арендатор, Роберт Мур.

Парочка тихо беседует, слов не разобрать. Задержаться на минутку вовсе не значит подслушивать, успокаивает себя Каролина, и луна светит так ярко, и лица их видны так отчетливо – кто смог бы устоять? Похоже, Каролина не в силах противиться любопытству, и она остается.

Было время, когда летними вечерами Мур имел обыкновение гулять с Каролиной, как сейчас прогуливается с наследницей Филдхеда. После заката они поднимались по лощине и дышали свежим воздухом, стоя на узком, покрытом душистыми травами уступе на краю глубокого ущелья и прислушиваясь к шуму ручья, одиноко бегущего по мокрым камням между заросшими ольхой берегами.