От безысходности я снова и снова возвращалась к маленькому свертку в шкатулке: к пяти драгоценным письмам. Каким чудесным казался тот месяц, когда небеса созерцали восход этих пяти звезд! Я доставала письма каждый вечер. Не осмеливаясь так часто просить свечу у кухарки, купила свою и вдобавок спички, чтобы в час занятий уединяться в спальне и пировать корочкой от угощения Бармецида[218]. Только вот беда: корочка не насыщала, я худела и бледнела, так что скоро превратилась в тень, хотя и была физически здорова.

Однажды, зачитавшись допоздна, я почувствовала, что уходят последние силы. От частого повторения письма утратили жизненные соки и значение, золото потускнело перед глазами, и я с трудом пережила разочарование. Внезапно на лестнице послышались легкие торопливые шаги – знакомая походка мисс Фэншо. Тем вечером Джиневра ужинала в городе, очевидно, только что вернулась, и сейчас поднималась в спальню, чтобы оставить в шкафу шаль и прочие вещи.

Вот она вошла: в ярком шелковом платье, в спадавшей с плеч шали, с развившимися от вечерней сырости, беспечно закрывавшими шею золотистыми локонами – и, едва я успела сложить и запереть свои сокровища, оказалась рядом, причем далеко не в лучшем расположении духа, недовольно заявив:

– Дурацкий ужин, и все они глупцы!

– Кто? Миссис Чолмондейли? Но вы же всегда находили ее дом очаровательным.

– При чем здесь миссис Чолмондейли? Я была не у нее.

– Неужели? Появилось новое приятное знакомство?

– Приехал мой дядя Бассомпьер.

– Дядюшка Бассомпьер! И вы не рады? Мне всегда казалось, что вы обожаете своего крестного.

– Ничего подобного! Отвратительный тип. Ненавижу!

– Потому что он иностранец? Или существует другая, столь же веская причина?

– Он вовсе не иностранец, а вполне себе англичанин: еще три-четыре года назад носил самую английскую фамилию, – однако мать его была иностранкой по фамилии Бассомпьер. Кто-то из ее родственников умер, оставив ему наследство, графский титул и это имя. Так дядя стал большим человеком.

– И за это вы его ненавидите?

– Если бы вы знали, что о нем говорит мама! Она терпеть его не может. Он мне не родной дядя: просто женился на маминой сестре. Мама уверяет, что именно он ужасным обращением свел в могилу тетю Джиневру. А выглядит… Ни дать ни взять медведь. Что за неудачный вечер! – Мисс Фэншо глубоко вздохнула и продолжила: – Больше никогда туда не поеду. Только представьте: вхожу в роскошный отель, меня встречает человек лет пятидесяти, бросает мне несколько фраз, поворачивается спиной и уходит. Странные манеры! Думаю, его замучила совесть. У нас дома все говорят, что я – точная копия тети Джиневры. Мама постоянно твердит, что сходство поразительное.

– Вы были единственной гостьей?

– Единственной гостьей? Да. Правда, еще была мисси, моя кузина: избалованное, изнеженное создание.

– У месье Бассомпьера есть дочь?

– Да, да. Хватит мучить вопросами. О боже! До чего же я устала!

Она зевнула, бесцеремонно плюхнулась на мою постель и добавила:

– Несколько недель назад мадемуазель едва не раздавили во время паники в театре, когда начался пожар.

– А, понимаю. Должно быть, они живут в большом отеле на рю Креси?

– Верно. Откуда вам известно?

– Была там.

– О, неужели? Подумать только! В последнее время, смотрю, куда только не ездите. Полагаю, вас возила матушка Бреттон. Они с эскулапом постоянно бывают у Бассомпьера. Кажется, доктор лечил мисси после ранения. Впрочем, какое там ранение – чепуха, чистое притворство! Вряд ли маленькую воображалу стиснули сильнее, чем она того заслуживает за свое высокомерие. А потом у них возникли близкие отношения: что-то насчет старого доброго времени и тому подобного. До чего же все они глупы!

– «Все»? Но ведь вы сказали, что были единственной гостьей!

– Правда? Значит, просто забыла о старухе и ее дорогом мальчике.

– Доктор и миссис Бреттон гостили сегодня у месье Бассомпьера?

– Ну, да, собственными персонами. А мисси изображала хозяйку. Что за самовлюбленная кукла!

Мрачная и апатичная, мисс Фэншо постепенно раскрывала причину своего подавленного состояния, которая заключалась в резком сокращении количества воскуренного фимиама, отвлечении или полном отсутствии внимания, исчезновении прежнего поклонения. Кокетство потерпело поражение, тщеславие понесло урон. Она лежала на моей кровати, вне себя от досады и раздражения.

– Надеюсь, мисс Бассомпьер полностью выздоровела? – осведомилась я.

– Здорова, как мы с вами: сомневаться не приходится, – но жеманница не устает притворяться больной, чтобы привлечь к себе внимание. Вы бы видели, как старый вдовец укладывает дочку на диван, а наш доктор хлопочет над ней: мол, нельзя то, утомительно это – и все в том же роде. Фу! Отвратительное зрелище!

– Уверена: все предстало бы в ином свете, будь на месте мисс Бассомпьер вы.

– Еще чего! Ненавижу сына Джона!

– «Сын Джон»? Почему вы так называете Грэхема? Матушка доктора Бреттона никогда не обращается к нему так.

– В таком случае ей придется: он самый настоящий Джон – наполовину клоун, наполовину медведь.

– Говоря так, вы грешите против истины, а поскольку терпение мое окончательно иссякло, я категорически требую, чтобы вы немедленно встали с кровати и покинули комнату.

– О, сколько страсти! Сейчас лицо ваше пылает как мак! Интересно, что делает вас такой вспыльчивой a l’endroit du gros Jean?[219] Джон Андерсон, мой Джо, Джон! Ах, до чего изящное имя!

Дрожа от гнева и понимая, что попытаться его выплеснуть так же глупо, как вступить в борьбу с невесомым пером или легкокрылой бабочкой, я задула свечу, заперла бюро и сама покинула мисс Фэншо, поскольку она не пожелала тронуться с места. Даже некрепкий эль порой становится невыносимо кислым.

Настало утро четверга – дня, вторая половина которого объявлялась свободной. После завтрака я удалилась в первый класс. Приближался жуткий почтовый час, и я ждала его, как провидец ждет своего призрака. Понимая, что сегодня письмо еще менее вероятно, чем обычно, я надеялась на чудо и упорно ждала. С каждой минутой беспокойство и страх становились острее. В этот день дул зимний восточный ветер, а с некоторых пор я вступила в печальную дружбу с ветрами и их переменой – такой неведомой, такой непостижимой для здоровых натур. Северный и восточный ветры оказывали на меня жестокое влияние: обостряли любую боль и углубляли печаль. Южный ветер успокаивал, а западный даже вселял бодрость – конечно, если оба не приносили на своих крыльях тяжелые грозовые облака, под весом и теплом которых умирала любая энергия.

Помню, как, несмотря на холод и тьму январского дня, вышла из класса, с непокрытой головой побежала в самый дальний конец сада и спряталась среди голых кустов, решив, что не услышу звонка почтальона. Возможно, таким способом удалось бы защититься от трепета, невыносимого для источенных безжалостным клыком навязчивой идеи нервов. Там я оставалась столько, сколько позволял страх привлечь внимание долгим отсутствием, для верности закутав голову передником и заткнув уши, чтобы не слышать мучительного звона, за которым последовала бы пустая, безнадежная тишина. Наконец отважилась вернуться в первый класс, по-прежнему остававшийся пустым, поскольку еще не было девяти. На моем столе лежал белый предмет. Да, белый плоский предмет. Почта уже пришла, и я действительно ее не услышала. Розин навестила мою келью и, подобно ангелу, оставила яркий знак своего присутствия. Сияющее нечто на столе оказалось письмом – самым настоящим письмом. Это я увидела уже с расстояния трех ярдов, а поскольку на всей земле для меня существовал единственный корреспондент, письмо могло прийти только от него. Грэхем все-таки вспомнил обо мне. Мощный порыв благодарности наполнил сердце новой жизнью.

Подойдя ближе и склонившись в трепетной, но почти определенной надежде увидеть знакомый почерк, я обнаружила доселе неизвестный автограф – легкую женственную руку вместо твердой и мужественной. Решив, что судьба обошлась со мной слишком неласково, я посетовала вслух: